Он зарычал сквозь набитую пасть, а затем крутанул телом в мощном рывке, который ослабил мою хватку на оперении птицы-феникса. С исполненным боли криком я оторвался от Райгана, всё ещё сжимая Аркина у своей груди, пока тот вопил, призывая своего зверя.

Туманы неслись слишком быстро между нами, и я вложил всю свою ярость в хватку на самце, ответившем за всё.

Мы падали одно мгновение. Всю жизнь.

Райган ударился о землю первым. Хотя я этого не видел, я услышал его рёв одновременно с оглушительным ударом и тяжелым, глубоким грохотом Булдера.

Мое собственное приземление показалось лишь пощёчиной по сравнению с болью, волнами расходившейся сквозь нашу связь; весь воздух выбило из моих лёгких, пока мы катились по снегу и льду. К тому моменту, как мы замедлились, во мне бурлила такая кипящая кровью ярость, что я онемел и ослеп ко всему, кроме скулящего самца в моих руках.

Я приземлился поверх Аркина, сжав его рёбра коленями с обеих сторон и прижав одну из его рук. Другой он царапал меня, пока земля снова содрогалась от очередного падения, окрасившего Туманы в красный цвет.

Сейсмический взрыв отозвался оранжевым свечением, озарившим каждый изуродованный контур полурасплавленного лица Аркина.

Его глаза вылезли из орбит, пока он жадно ловил воздух ртом, а его рука больше не царапалась, а поднялась между нами, точно щит.

— Я твоя кровь. Я—

Я схватил его за запястье. И с такой силой впечатал ладонь в его челюсть, что едва не снес его голову с позвоночника.

Его глаза вспыхивают от страха, когда он отчаянно и судорожно пытается вырваться, издавая глухие звуки мучения и пытаясь сбросить меня с себя.

Интересно, видит ли он Пах? Слишком хорошо осознавая, что из всех нас я больше всего на неё похож. Возможно, он даже думает, что я собираюсь воззвать к нашей связи Дага-Морк и испепелить его в драконьем пламени Райгана.

Но я не Пах.

Даже если бы у Райгана осталось хоть немного пламени, я бы не стал этого делать. И я не буду выкрикивать слова Создателям, пока Игнос наконец не услышит, предлагая ему плоть этого самца так же ревностно, как он предлагал плоть Рейв. Но я отомщу за свою семью и положу конец мучениям Аркина; это единственное лекарство, подходящее тому, кто настолько неизлечимо отравлен жаждой крови.

Моя рука сильнее сжимает его челюсть.

Глаза Аркина расширяются, пока он издаёт очередную серию звуков сквозь стиснутые зубы. Заглушённый — точно так же, как он заглушал меня, пока я смотрел, как он сжигает Рейв до костей.

— Ты причинил боль моей любимой, — сквозь зубы процедил я, а затем отпустил его руку, сжал кулак и вломил ему по лицу, чувствуя, как проваливается его скуловая кость.

Он издаёт тонкий, дрожащий звук, его рука хаотично дергается, пытаясь схватить и оттолкнуть меня. Но я — гора железной воли.

Непоколебимая.

— Ты причинил боль моей дочери. — Слова рокочут со свирепостью рычащего дракона, и на этот раз мой кулак врезается ему в челюсть. Удар оказывается настолько сильным, что всё его лицо меняет форму, а кровь и зубы разлетаются во все стороны, когда его голова откидывается.

Ещё один слабый взмах и попытка ударить рукой — на этот раз совсем беспомощная.

— Ты заточил мою сестру.

Удар.

— Покалечил Райгана.

Удар.

Он задыхается сквозь серию булькающих звуков, пока царапает меня ногтями, слишком тупыми, чтобы раздирать мою кожу; его ноги бьются в судорогах, тело корчится. Глаза широкие, налитые кровью, в них бушует паника, ведь он, без сомнения, понимает: его минут осталось совсем немного.

Удары его сердца сочтены.

Меня пронзает укол жалости, который напоминает мне, что я не мертв внутри. Даю ему разрастись. Даю ему выпить остатки тепла из моего сердца, прежде чем снова поднять окровавленный кулак.

— Ты мне не кровь, — рычу я, а затем вбиваю костяшки так глубоко в его лицо, что его мозги превращаются в кашу и выплескиваются наружу, кровь брызжет мне на щеку и грудь, пока меня обдаёт вонью его мочи и дерьма.

Без паузы я ломаю ему шею, затем сжимаю кулаком его волосы и приподнимаю. Выдёргиваю кинжал, которым он меня ударил, и использую его, чтобы перерезать ему шею короткими, пилящими движениями.

Она поддаётся куда медленнее, чем у Пах, без помощи зазубренного лезвия, и снег окрашивается алой лужей к тому моменту, когда его верхняя часть тела наконец валится назад, всё ещё протекая, точно неисправный кран.

Я бросаю его голову.

Этому поступку не нужно время, чтобы дойти до сознания. Его когти уже глубоко вонзились, подкатывая внутренности к самому горлу.

Луны продолжают врезаться в землю, пока я поворачиваюсь в сторону и меня тошнит.

Мои лёгкие работали на пределе, пока я преследовала почти непрерывный...

Мои лёгкие работали на пределе, пока я преследовала почти непрерывный порыв смолистого, бушующего ветра сквозь лабиринт дрожащих тоннелей, всё выше и выше, к выходу на склоне горы.