Мой единственный ответ — пронзительное эхо моего отчаяния, которое разворачивается и бьёт меня прямо по лицу.

Ни единого движения. Едва ли хоть признак того, что он вообще дышит.

Гнев поглощает меня.

Я заношу руку назад и луплю по решётке снова, и снова, и, сука, снова, пока орю и рычу:

— ОНА —удар — СУКА —удар — УМИРАЕТ!

Моё лицо сползает, hand вымётывает поддон вперёд в последний лязгающий раз. Зажмурив глаза, я прижимаюсь головой к решётке и позволяю своей груди провалиться. Глубокий, разрывающий грудь всхлип — и я сползаю в кучу.

Я подвела её. Дала Кизари дневник, чтобы подарить ей надежду, а он отнял у неё жизнь—

Шорох трепещущих крыльев шепчет по туннелю, и я поднимаю взгляд. Вижу крошечного пергаментного жаворонка, выныривающего из темноты и плавно закругляющегося к нашим с Кизари камерам. Он трепыхается всё быстрее, крылья хлопают всё сильнее по мере приближения.

Впервые с момента смены дежурства стражник подаёт признаки жизни и бросается к жаворонку.

— Не думаю, что это тебе, ублюдок.

Молча он продолжает рваться вперёд.

Я роняю поддон и подскакиваю, рыча, пока перемещаюсь в угол своей камеры, цепляясь за решётку сжатыми и дрожащими кулаками.

Стражник сгребает воздух, пытаясь сцапать жаворонка, но тот под аккомпанемент его шипящих проклятий лавирует боком сквозь прутья камеры через три двери от меня. Моё сердце бьётся в самом основании горла, пока он метается из камеры в камеру, пока наконец не залетает в мою… пролетая мимо меня.

Я всё равно ловлю его — бедняга настолько выветрился и потрепался, что я гадаю, не швыряло ли его в шторме-другом.

— Тебе не положено получать послания, — говорит стражник, его слова заглушены маской. — Отдай его. Живо.

Он подступает ближе.

Я отступаю назад, достаточно далеко, чтобы он не мог просунуть руку и сцапать меня.

— Не слышу тебя, — бубню я, и он рычит, пиная решётку, пока я расправляю складки, открывая послание внутри:

Кизари.

Прости за то, как закончился наш разговор. Ты пришла ко мне за помощью, и я подвёл тебя.

Пожалуйста, прости меня.

Где ты? Я приду, где бы ты ни была. Я понимаю, что ты, возможно, не хочешь меня видеть, и хотя я уважаю это, мне нужно кое-что с тобой обсудить. По крайней мере, пожалуйста, пришли ответ, чтобы я знал, что ты в безопасности.

Каан.

Я смахиваю непрошеные слёзы со щёк перед тем, как снова сложить жаворонка, гадая, дали ли ему уже понять, что Кизари — его дочь. Пытал ли его Аркин этой информацией; дал ли ему всё перед тем, как вырвать обратно. Перед тем, как похвастаться, что она избита почти до смерти, и всё из-за меня.

Я отняла Мах у Каана, а теперь отнимаю у него и дочь—

Короткий, дребезжащий вдох заставляет моё болящее сердце замереть.

Я разворачиваюсь, взгляд резко устремляется туда, где Кизари свернулась под белым плащом Рейв, прижавшись к решётке, разделяющей нас, — моё дыхание перехватывает. Каждое сухожилие натянуто достаточно туго, чтобы лопнуть.

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, пусть это будет не то, о чём я думаю…

Её спина расширяется с ещё одним мокрым звуком, который пускает лёд по моим венам. Медленный хрип надвигающейся смерти.

Я сглатываю тяжелую боль в горле, покусывая нижнюю губу, чтобы укротить её дрожь. Зная, что прямо сейчас я могу сделать для неё только одно.

Обнять её. Облегчить её путь к концу с той нежностью, которой она так и не получила от этого мира.

Я игнорирую похотливые взгляды стражника, который снова прислоняется к стене, и устраиваюсь на куче грязной соломы возле прутьев, просовываю руки между ними, а затем притягиваю Кизари к себе — это оказывается сложнее, чем я представляла, её тело ощущается мёртвым грузом, которым трудно маневрировать. Я стараюсь не думать об этом слишком много, заталкивая жаворонка Каана в холодную ладонь его дочери — прямо поверх егомальмера , — а затем прижимаюсь так близко, как только позволяют прутья.

Я начинаю рассказывать истории о временах Эллюин в Домме.

Смеясь, я говорю о том дее, когда на нас напал рой жуков-мури; о том, как даже Клод отказалась помогать нам смахивать их. Хотя, возможно, это было потому, что Эллюин хихикала слишком сильно, чтобы правильно произнести слова.

Я рассказываю ей о том, как — несмотря на то, что на ней был Эфирный камень — Эллюин умела придавать языкам пламени форму бутонов, настолько горячих, что они становились белыми, точно цветы вурилло, рождённые в Тени. Те самые, что всё ещё растут в атриуме её покойной бабки.

В горле встаёт ком, когда я рассказываю ей о том, как однажды увидела Эллюин в глухую пору сна: она забилась в тёмный угол Императорской крепости в окружении этих бутонов. И плакала.

Единственный раз, когда я видела, как она дала трещину.