— Но ты будешь мёртв. Очень скоро, если я не сделаю что-нибудь, чтобы исправить тебя. Твои внутренности уже почти вываливаются.

— Ты… П-пппламя—

Её ладонь шлёпает по моему рту, прижимая его и заставляя умолкнуть.

— Сбереги свои силы, — рычит она, и срочность в её голосе связывает меня так туго, что становится трудно дышать. — Я собираюсь исцелить тебя, но мне нужно, чтобы ты доверился мне.

Не думаю, что она осознаёт, какой властью надо мной обладает прямо сейчас. Она могла бы попросить мою душу, и я повязал бы на неё долбаный бантик.

Мне удаётся кивнуть.

Её глаза туманятся чем-то похожим на стыд, прежде чем она подносит запястье ко рту и глубоко впивается зубами, отстраняясь, когда глянцевая краснота выступает на поверхность полукруглой раны. Она колеблется, бубнит несколько ругательств, а затем толкает руку вперёд и прижимает рану к моим губам, заставляя свою кровь капать мне на язык. Наполняя мой рот металлической теплотой, пропитанной вкусом дыма. Словно её суть… опалена.

Я хмурюсь. Пытаюсь промычать своё замешательство, уткнувшись в её плоть.

— Заткнись и глотай!

Её голос ломается на этом приказе.

Не сводя с неё глаз, я подчиняюсь, позволяя мышцам сокращаться. Её кровь проходит по моему горлу, точно масляное пятно, вспыхивающее светом по мере погружения, становясь горячим—

Нет.

Пылающим.

Словно я только что заглотил ведро лавы.

Огонь разрастается с трепещущей яростью, пока не начинает биться о тесные границы моего чрева, намереваясь расплавить меня изнутри.

Я открываю рот, чтобы спросить, что происходит — что она со мной сделала, — но всё, что вырывается наружу, — это рёв.

Эсси сжимает мою руку. Прижимает её к своей щеке. Утыкается в мою ладонь, пока её глаза наполняются слезами, которые переливаются через край, промывая чистые дорожки сквозь пепел на её щеках. Это последнее, что я вижу перед тем, как огонь поглощает меня.

И я падаю, барахтаясь, в темноту.

Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру — одну...

Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру — одну из многих, расположенных по периметру арены.

Я с трудом приподнимаю подбородок с груди, глядя сквозь спутанные, пропитанные потом пряди волос. Струйка крови просачивается в глаз, искажая и без того размытый вид на покрытую волдырями яму для битв впереди.

Мой взгляд цепляется за раза — согбенного и скрюченного, похожего на обожжённого, покрытого коркой фейри без ушей, носа и волос, будто всё это отгорело. Его щелевидный рот распахнут, полный ещё более зазубренных зубов, чем у дракона, а бусинки глаз устремлены на спасающуюся бегством мишень: самку фейри с пылающими рубцами по всем ногам, в чьих широких глазах застыл горячий страх. Её длинные волосы кажутся бледной полосой, пока она мчится по арене, заставляя меня представить Кизари. Не мою племянницу, как меня заставляли верить, а мою собственную плоть и кровь.

Мою дочь.

Прекрасное доказательство того, что любовь, которую мы с её мах делили, была, сука, настоящей.

Это ещё не уложилось в голове, всё ещё дрейфуя на поверхности, словно подарок, который я слишком боюсь притянуть к себе из страха, что он рассыплется у меня в руках. Потому что именно это он и может сделать.

Именно это она всё ещё может сделать.

Убегающая фейри спотыкается, и от этого движения моё нутро едва не выворачивает наизнанку.

— Вставай! — выкрикиваю я, глухо сквозь кляп.

ВСТАВАЙ!

Раза делает бросок. Сбивает её с ног, быстро наклоняет голову и вырывает кусок мяса из её ноги.

Обездвиженная, она воет. З звук, который рвёт меня на части, выбивая всхлип из моего горла, пока она царапает дымящуюся землю. Её тащат назад по зазубренному ландшафту к вулканическому бурлению, которое поглощает их обоих под аккомпанемент моих глухих криков.

Не Кизари , — напоминаю я себе снова и снова.

Не Кизари—

Но она — чья-то чужая дочь. Возможно, чья-то чужая любовь или их смысл существования.

Чьё-то чужое всё, теперь сгинувшее.

Я рву толстые железные кандалы, удерживающие меня под потолком, активируя их руны. Почти приветствую гложущую боль, вспыхивающую в ответ, отчего холодные металлические оковы ощущаются точно зубастые челюсти, впивающиеся сквозь мою плоть и кости.

Жестокость, полагаю. Она меркнет по сравнению с жгучей болью в моей груди. Словно эти же оковы сжаты вокруг моего сердца, сдавливая его при каждом стуке.

Я изо всех сил пытаюсь заглушить неутолимую агонию; взять себя в руки, пока рвут других жертв. Внутренности вырывают наружу, и они шлёпаются на парящую землю. Их предсмертные крики заглушаются рёвом ненасытной толпы, которую я не могу видеть отсюда, снизу. Улюлюканье и вой, которые эхом отдаются ещё долго после того, как большинство зверей уже убрались обратно в свои огненные чрева с новой добычей в зубах.