Я дрожу, несмотря на жару, всё ещё преследуемый тем холодным потоком, онемевшим меня изнутри. Тем флаконом с жидкостью, которую Серим заставила меня проглотить, — второй и третьей дозой, позже влитыми в меня против моей воли.

Вполне возможно, что она оказывает то же действие и на Райгана, и он понятия не имеет о моих страданиях, но я не рискую, выковывая всё больше себя — своей сути — в чешую, которой уплотняю внутреннюю стену, отсекающую его. Стену, которую я укреплял и которая теперь стала настолько плотной, что удерживается даже в те мгновения, когда я терял сознание.

Райган могуч, но так далеко на юге холод отнял бы у него жизнь. Медленная смерть, но она возобладала бы.

Если он почувствует хоть на мгновение, что я в опасности, он выследит меня. Превратит это в ещё большую трагедию.

Я устанавливаю ещё одну прочную чешуйку на место—

Аркин проходит мимо с изысканной короной, свисающей из его руки. Он замирает перед решётчатыми воротами, его рваный плащ развевается в горячем серном выхлопе, доносящемся с арены, отчего его капюшон трепещет. Он сдёргивает его, обнажая затылок — мало чем отличающийся от затылка Паха, когда я срубил его с плеч. Покрытый клочьями тёмных, жиденьких волос, а в остальном — узловатый вихрь плоти, безошибочно изуродованной прикосновением пламени.

Твёрдое доказательство того, что Сейберсайт Паха гнал его через равнины и обуглил изнутри наружу.

Тишина виснет между нами, пока Аркин наблюдает, как последний фейри сходится в поединке с небольшим раза, роющим землю лапой…

— Мах рассказывала мне истории об этих зверях, когда я был мал, — бубнит он так тихо, что я представляю, будто он говорит в основном сам с собой. — Говорила, что это бешеные духи погибших фейри, их разумы изувечены кровожадностью, а тела отлиты из огня. Перекованы Игносом так, как никто до конца не понимает. Они никогда не устают от битвы. Если их уничтожают, угли поглощают их, только чтобы выплюнуть обратно целыми. Или же они пируют. Растут.

Раза делает бросок, успевает сбить молодого фейри на землю и вырывает ему трахею в смазанном движении — и всё это под нарастающий рев кровожадной толпы. Крики и улюлюканье, отдающиеся эхом еще долго после того, как последний зверь зарылся обратно в расплавленное бурление, породившее его.

— Эта орда стала куда больше и куда сильнее с тех пор, как мой Огненный Жаворонок сбежала от меня.

Мне хочется вырвать это имя из его рта; выковать из него оружие и содрать с него кожу. Разорвать его на части, сустав за суставом, за то, что он сделал с моей семьёй.

Я рву свои оковы, замирая, когда решётка на противоположной стороне арены начинает со скрежетом подниматься рывками. Медленно она открывает точёную фигуру кого-то, окутанного тьмой по ту сторону.

Моё сердце ёкает. Дыхание замирает.

Всё выше и выше скребёт решётка, пока не начинает напоминать широко распахнутую пасть.

Она делает шаг сквозь клубы дыма и пара, дразнящие меня лишь мгновенными проблесками. Сначала её ноги — обутые в кожаную обувь, способствующую движению. Определённо не защита от сурового ландшафта почти расплавленного камня, пылающего на арене.

Ещё один клубок дыма открывает почти всё от шеи и ниже: она облачена в потрёпанные пластины серебряной брони, прикрывающие лишь отдельные участки её тела — плечи, грудь и изгиб бёдер. Рваная белая ткань свисает под ней, точно коротко оборванная юбка, её руки сжаты вокруг парных кинжалов — и всё это искажено волнами жара и тумана, поднимающегося над вулканической ареной.

— Восхитительна, не правда ли?

Я игнорирую Аркина, когда мне открывается вид на её лицо, по большей части скрытое полосами и вихрями изысканного серебряного шлема, заключающего в клетку всё, кроме глаз, челюсти и губ. Её бледная кожа не имеет изъянов, на ней нет ожогов, съевших её в отдельных местах до костей, — без сомнения, они исцелились за то смазанное время с тех пор, как её унесли с того стола с таким пустым взглядом, что я уверен: она ушла куда-то глубоко в себя. Но я знаю, что это Рейв. Даже несмотря на то, что её движения скорее звериные, чем принадлежащие фейри, — гибкость, подобающая какому-то элегантному зверю.

Даже несмотря на то, что её глаза чёрные.

Я стискиваю зубы, впиваясь в кляп, в отчаянной попытке выкрикнуть её имя и ощутить её взгляд на себе. Чтобы она знала, что я здесь.

Что я с ней.

Пока она шествует к центру арены, вулканический камень пробуждается, пульсируя светящимся жаром под её шагами под вздохи и вопли шепчущейся толпы. Мой пульс бешено колотится, когда языки пламени устремляются вверх, собираясь между её лопатками и переходя от красного к жёлтому и к яркому, пылающему белому — словно рваные крылья Мунплюма, струящиеся в её следе.

Она переступает через смоговые холмы из красного и серого камня с грацией высшего хищника, пока толпа заходится в размеренном скандировании. Для неё.

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!