Мир продолжает расплываться и качаться, пока я вглядываюсь в темноту, ожидая. С каждой секундой узлы внутри меня затягиваются все туже.

Мы договорились на шестидесяти счетах. Если нет ответа — что-то случилось.

Пятьдесят четыре… Пятьдесят пять…

Давай. Ну же. Давай…

Уху-ху-ху

Я едва не плачу от облегчения.

Прошептав тихую молитву Создателям, я откидываю крышку медной лампы Каана и с помощью маленького пламени пробираюсь в дрожащую нору, едва уворачиваясь от кусков падающей породы.

Нам нужно выбраться отсюда. Быстрее.

Я сворачиваю за угол и выхожу в большую гнездовую камеру.

— Раша? — шепчу я, переступая через бледные ветви и обломки обсидиана. Пещера снова гудит.

Трясется. Словно она в ярости.

Раздается резкий треск. Это единственное предупреждение: клин камня падает прямо передо мной, так близко, что чуть не раздавливает пальцы ног.

Я отступаю назад, спотыкаюсь о бревно и падаю на копчик. Боль пронзает позвоночник, лампа Каана отлетает в сторону, но пламя продолжает гореть.

Что за проблема у Булдера?

Я открываюсь навстречу…

Его песня обрушивается на меня с такой силой, что я судорожно вдыхаю воздух. Его тон плотный и гортанный. Тягучая смесь гнева и печали — так непохоже на этого стойкого бога.

Мелодия дробится у меня в черепе, многие слова незнакомы — резкие и зазубренные.

Я прижимаю ладони к голове, пытаясь унять эту трещину в черепе, похожую на разбитое яйцо, но замираю, почуяв запах крови. Она размазана по всей моей левой ладони.

Схватив лампу Каана, я провожу ею над глянцевой красной лужей на земле, поднимаясь, чтобы лучше рассмотреть ее масштаб.

Слишком большой.

— Раша?

Голос срывается.

Я ступаю прямо в кровь и прохожу глубже в логово. Вскрикиваю, когда огромная фигура предстает передо мной в своем ужасающем, опустошающем виде.

Ферн — желто-оранжевый молтенмау Раши — зависла в воздухе, пригвожденная к месту осколками обсидиана, пронзающими ее со всех сторон. Будто она пыталась взлететь при первом же запахе опасности, но была мгновенно пронзена в грудь.

Крылья.

Живот.

Шея.

Мое сердце разматывается, вены, артерии, плоть — все распадается на части, пока не кажется, что внутри ничего не осталось.

Я шатаюсь, глядя на ее голову, свесившуюся под неестественным углом. Глаза широко открыты, красные зрачки помутнели. Клюв приоткрыт, кровь капает с раздвоенного кончика языка: кап-кап-кап.

Зрение двоится, сходится снова. Я гадаю, не мерещится ли мне — не слишком ли сильно меня «взбодрил» этот слив — пока кто-то не произносит серию шипящих слов, от которых волосы на моей душе встают дыбом.

— Jisthh et aagh. Et zist fiyah ke!

Пламя лампы Каана вспыхивает, обжигая ладонь.

Я роняю ее, отпрянув от пожара. Огонь взметается ввысь, ударяясь в потолок, словно струя драконьего пламени. Камера освещается с такой яростной интенсивностью, что я вынуждена щуриться, прикрывая лицо рукой как скудным щитом от лучистого жара.

Горячий, жадный свет освещает всё.

По стенам выстроились многочисленные Шипы, длинные мечи направлены в землю между их ступнями, лица скрыты серебряными шлемами — глаза мерцают, как драгоценные камни, брошенные в свет огня. На мочках их ушей болтаются одинокие бусины, блестящие, как немые угрозы.

Новая команда шипит по пещере, произнесенная крупным мужчиной, более богато украшенным, чем остальные.

Я пронзена его кровожадным взглядом, пока огонь низвергается на прекрасную, сломленную Ферн. Она вспыхивает с такой силой, что камера превращается в печь, воздух портится от едкого дыма обгоревших перьев и драконьей плоти.

Не в силах смотреть, я отвожу взгляд и вижу Рашу: связанную, с кляпом во рту, зажатую между двумя здоровенными воинами, которые вдвое крупнее ее. Ее большие зеленые глаза так широко распахнуты от боли и страха, что из горла вырывается хриплый звук.

— Предательская шлюха, — шипит один из Шипов, толкая ее.

Она едва успевает издать приглушенный крик, прежде чем клинок пробивает ее горло сзади.

— РАША…

Она захлебывается, кровь пачкает кляп.

Мое лицо искажается, губы оттягиваются, мышцы шеи напрягаются, когда я вкладываю всю свою ярость в единственную рычащую команду:

—Gurn ed akin, ah…

Что-то ударяет меня по левой лодыжке.

Булдер исполняет мою волю: часть потолка обрушивается, раздавливая трех Шипов. В то же мгновение я падаю, его песня исчезает. Смытая железной стрелой, которая едва не задела мое ахиллово сухожилие. Эта боль ничто по сравнению с глубокой тоской в груди при виде Раши, которую бросили на землю, как куклу. Безжизненную.

Мертвую.

Окружение превращается в горящее пятно.

Шипы сходятся вплотную. Серебряная петля затягивается на судьбе драгоценного дневника, привязанного к моему животу. Реликвии, обладающей силой изменить… всё.