Пальцы судорожно сжимают саблю, я отталкиваюсь от ледяной колонны, рвясь к поверхности сквозь путаницу серебряных нитей, что обвивают ладони и руки. В горле спазм, я вдруг отчаянно нуждаюсь в воздухе. Несусь вверх, но все еще тону под грудой яйцевидных камней.

Добравшись до преграды, я с такой яростью вонзаю саблю вверх, что кончик глубоко уходит в лед. От места удара расползается паутина трещин, а я бью, бью, бью — пытаясь каждым диким ударом стереть след всего, что только что впитала.

Над головой шевелится что-то крупное и светящееся, его очертания смазаны трещинами во льду.

Я замираю, сердце подступает к горлу, время растягивается. Каждый волосок на руках и ногах встает дыбом.

Силуэт разрастается, будто приближается…

Ближе.

Черт.

Лед обрушивается с такой силой, что меня затягивает в водоворот осколков, серебряных нитей и хлюпающей воды, а пульс гремит, как рев.

Я карабкаюсь к поверхности, первобытно чувствуя ритмичное смещение воды. Глухой, мерный стук. Тук-тук. Тук-тук. Будто моя Иная движется по озеру подо мной под привычный ритм бьющихся кры…

Я гребу сильнее. Плыву быстрее. Не смею смотреть вниз, пробиваясь сквозь острые куски льда и устремляясь к каменистому берегу, спотыкаясь о неровные валуны. Взбираюсь так быстро, что начинает кружиться голова.

Я не праздную свободу, часть меня все еще заперта в том холодном, безмолвном «где-то». Все еще парит сквозь бесконечную черноту, связав пульс с другим существом:

Маленькой девочкой с большим сердцем, набитым до краев теплом.

Осознание карабкается вверх по ребрам и устраивается между лопаток, впиваясь когтями в кожу и позвоночник…

Тот серебряный Мунплюм выбрала синеглазого, черноволосого ребенка, потому что почувствовала доброту внутри нее. Потому что она яростно защищала тех, кого любила, а не бежала.

Не пряталась.

Ребенок с такой силой, мужеством и храбростью… который был бы так разочарован, узнав, каким трусом она стала.

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по...

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по крутым улицам Аритии. Ветер с колючим снегом бьет наотмашь, и мне кажется, что Клод и Рейн сейчас ведут между собой войну.

Чертовы стихии.

Я едва вижу дальше собственного носа — если бы не яркие сферы, парящие над головой, словно крошечные луны. Вероятно, они держатся на продвинутых рунах, каких я раньше не встречала.

В памяти всплывают давние слухи о том, что Тайрот продал Совету трех своего юного протеже в обмен на их вечное покровительство. Мальчишку ценили за уникальный дар: он плел руны так, как никто другой.

Похоже, это правда.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, не преследуют ли меня, и сворачиваю за угол. Ледяной порыв впивается в лицо так глубоко, будто кожу сейчас сорвет.

— К-создатели, — клацаю зубами, глубже зарываясь в капюшон.

На улицах ни души — никто не осмеливается бросить вызов буре. Ни единого признака жизни, кроме редких окон, в которых мерцает свет, похожий на огонь голодного костра.

Дрожь пробирает до самых костей.

Здесь красиво. Место искусно «спето». Но оно кажется могилой.

Ускоряюсь, почти бегу вниз по лестнице, зажатой между высокими остроконечными зданиями из обсидиана. Каждому порыву ветра, что врывается в мои пересохшие легкие, я посылаю проклятия. Проклинаю размеры этого чертового города — декоративный лабиринт, который, кажется, вот-вот схлопнется и пережует меня, превратив все свои отточенные структуры в острые зубы разъяренного зверя.

Я не хочу здесь находиться, зажатая в тисках снежных вихрей. Хочу домой, на жаркий, влажный север, подальше от предстоящих тяжелых разговоров. Хочу напиваться крепким пойлом в каком-нибудь кривом игорном притоне, притворяясь, что мир не настолько прогнил, как я думала раньше.

Заворачиваю за угол и наконец упираюсь в высокую черную стену, опоясывающую Аритию. Почти валюсь с ног от холодной усталости и облегчения.

Шорох перьев заставляет меня едва не наложить в штаны. Чувство усиливается, когда я поднимаю глаза и вижу массивного Молтенмау на стене; передние когти подобраны.

Замираю.

Зверь стряхивает корку налипшего снега, открывая грудь, стянутую седлом, — это приносит крошечную долю облегчения.

Не дикий.

Хоть его голова и опущена в позе покоя, красные глаза нагло следят за мной, оценивая с некомфортным любопытством.

Перевожу взгляд на стену под его насестом, туда, где к камню прирос мертвый плачущий висп. Его сухие останки служат бледным стражем единственного неохраняемого выхода… который к тому же является секретом, доступным лишь при активации голодных рун, питающихся теплой кровью.

Наблюдая за зверем наверху, лезу в карман в поисках пузырька с кровью колка, который я припасла. Онемевшие кончики пальцев пронзает острая боль.