Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.

Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие — быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.

Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их — это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.

Но у них естьэтот момент.

Это «сейчас».

И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль — епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок...

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.

Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.

— Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.

— И все же. Я бы отдал немало золота, чтобы увидеть…

— Я не собираюсь вышибать дверь наверху, чтобы спать в комнате, где мне явно не рады, иначе Рейв не заперла бы меня снаружи.

Что-то с глухим стуком падает на стол передо мной.

Я открываю глаза и вижу миску с рагу и толстый пласт лепешки дахпа. Вдыхаю густой аромат мяса колк и южных специй.

Хм .

— Спасибо… — Живот сводит от голодного предвкушения, я подаюсь вперед, хватаю ложку и зачерпываю подливку. — Ты сам это сделал?

— Скука обходится дорого, — бормочет Пирок, затем плюхается на сиденье, используя руку как подушку. Щелкнув крышкой на своем вилде, он нашептывает заклинание, и огненный шар срывается с пальца, взмывая высоко вверх. — На вкус, наверное, как задница, так что не обольщайся.

Я отправляю ложку в рот — вкус настолько насыщенный и сытный, что язык покалывает. С трудом сдерживаю стон, когда кусочек мяса тает во рту, стоит лишь слегка надавить.

— Ты чертовски неправ. Это восхитительно.

— Наверное, просто повезло.

Я замираю с очередной ложкой на полпути, пока он гасит огненный шар, выуживает с пола бутылку и делает глубокий глоток. — Хочешь поговорить о том, что тебя гложет?

— Не-а, — отвечает он, делая акцент на букве «п».

— Это связано с…

— Именно.

Ясно.

Пока я ем, в воздухе повисает тишина. Половина миски пустеет за то время, пока он осушает половину бутылки с трактирным варевом.

— Что ж, — бормочу я, зачерпывая еще один увесистый кусок мяса, — что бы тебе ни потребовалось сделать, чтобы облегчить душу, знай — я поддержу.

— Если ты и дальше будешь разрешать нам идти на все четыре стороны, то скоро останешься в одиночестве, — бубнит Пирок, создавая еще один огненный шар, который вертится на кончике пальца.

Справедливое замечание.

— Кстати об этом. — Я киваю на пустой табурет Роана; Книга Пустоты все еще лежит открытой на кухонной стойке. — Он не обмолвился, куда направляется?

— Ни слова. — Пирок подбрасывает огненный шар так высоко, что тот едва не касается потолка. — Просто замер в тот момент, когда ты начал колотить сапогами по порогу. С тех пор как Рейв положила книгу, он не отходит от нее ни на шаг. Даже в уборную с ней таскается.

Я хмурюсь, прожевывая кусок дахпа.

Пирок склоняет голову набок, и брови взлетают так высоко, что почти теряются под мощной копной растрепанных волос. — Тебе не показалось странным, что он просил твой плащ? Он и так был в плаще, который даже не снимал с тех пор, как прибыл сюда. Уверен, на нем есть руны от холода, так что дополнительная защита ему была ни к чему.

Следующий кусок застревает у меня в горле, когда до меня доходит. — Вот мелкий…

Дверь со скрипом открывается, впуская порыв ледяного ветра.

Роан проскальзывает внутрь с моим толстым черным плащом, перекинутым через руку, даже не пытаясь делать вид, что ничего не случилось. Он не встречается со мной взглядом, пока вешает плащ на крючок и стягивает сапоги.

Он отряхивает снег с кудряшек и проходит через комнату, сжимая губы в фирменной виноватой улыбке. Такое выражение лица обычно сопровождает признание, которое заставит меня либо взбеситься, либо впасть в отчаяние, либо — что вероятнее всего — испытать все три чувства разом.

Я кладу ложку в почти пустую миску и складываю руки на груди, ожидая.

Роан забирает Книгу Пустоты и выкладывает ее на массивный стол, затем садится напротив, поправляя очки. Я вскидываю брови, когда он наконец поднимает на меня взгляд. По крайней мере, у него хватает совести выглядеть смущенным, когда он протягивает банку с Боргом, зажатую между пальцами.