Кладу лютню на колени и начинаю перебирать струны, играя любимую песню Мах, и пою изо всех сил. Хотя голос то и дело срывается на веселых нотах, совсем не вяжущихся с тяжестью у меня на душе, я продолжаю петь, надеясь, что она слышит. Что песня дарит ей хоть капельку утешения в битве за жизнь моего новорожденного брата или сестры.

Пронзительный вопль заставляет сердце пропустить удар. Пальцы путаются в аккордах.

Стражники по обе стороны от богато украшенных дверей Мах переглядываются. Впервые они нарушили стоическое спокойствие с тех пор, как начались ее крики.

Мое чутье обостряется.

Те же стражники стояли здесь, когда рождались близнецы, и тогда они не шелохнулись ни разу.

Я отгоняю эту мысль и играю громче.

Пою еще сильнее.

Крики Мах затихают.

Я умолкаю, вслушиваясь в тишину. Жду, когда раздастся резкий плач новой жизни, но в ответ — лишь тишина.

Джого издает такой болезненный визг, что у меня закладывает уши, и внутри все холодеет.

Что-то не так…

Двери распахиваются.

Пах влетает внутрь, весь в крови, кожа на нем в пятнах, и двери с грохотом захлопываются у него за спиной. Он останавливается и смотрит на меня свысока.

Его верхняя губа подергивается так же, как перед тем, как он наказывал меня пламенем за нерасторопность. Словно он стоит на краю пропасти и вот-вот занесет ногу… сделает шаг…

Он набирает в грудь воздуха, и я готовлюсь к худшему…

Из покоев Мах раздается пронзительный крик, от которого перехватывает дыхание.

Дверь приоткрывается, и выходит главная служанка Мах, неся вопящего младенца в зеленой пеленке.

— Ваша дочь, государь. — Голос Шеры дрожит, в ее карих глазах нет радости. Они остекленели, будто один вздох — и по щекам побегут слезы. — Она наконец расправила легкие.

Шера медленно идет вперед, пока не оказывается между нами, осторожно подталкивая извивающегося ребенка к Паху.

Пах едва шевелится, лишь поднимает руки, чтобы принять младенца, и опускает взгляд на нее.

Моя сестра.

Она продолжает суетиться, пронзительный звук что-то задевает внутри меня, когда служанка выбегает из покоев с корзиной окровавленных простыней и направляется по коридору. Шера торопливо возвращается в двери, и я мельком вижу босые ноги Мах.

Снова окровавленные простыни.

Служанки слоняются вокруг, понурив головы.

Не знаю, почему кажется, будто весь мир затаил дыхание. Почему я тоже затаил дыхание.

Пах продолжает смотреть свысока на мою извивающуюся, кричащую сестру, его зрачки расширены.

Снова мое чутье обостряется.

Я прислоняю инструмент к стене и поднимаюсь; что-то внутри велит мне подойти к нему вплотную — глаза в глаза. Словно чьи-то руки мягко подталкивают меня в спину, побуждая двигаться вперед.

— Убери ее с глаз долой, — бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.

Он пихает младенца мне в руки.

Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.

Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.

Убери ее с глаз долой.

Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.

— Ей нужна Мах, — хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.

Мне тоже.

— Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.