Бриз теребит полупрозрачную занавеску, которая едва скрывает суматоху внутри. Четкий силуэт Сихарны мечется из стороны в сторону, словно маятник, отправляясь в путь, что слишком многих сводит в раннюю могилу.

Прижимая руку к животу, она замирает, сгибается пополам — должно быть, борется со схваткой — и испускает еще один яростный крик.

Отвожу взгляд и взлетаю по последним ступеням, стараясь ступать тише, прежде чем добраться до двери в гостевую спальню. Заглядываю внутрь: Кори все еще свернулась калачиком на лежаке под мягким розово-фиолетовым одеялом, которое Мах сшила давным-давно… как свежевылупившийся детеныш в огромном гнезде. Она спит, окруженная ореолом кудрей, с пальцем во рту, купаясь в теплом свете пылающего очага.

Наблюдаю, как поднимается и опускается ее маленькая грудь, и молю Создателей уберечь Сихарну. Чтобы у Кори был шанс снова обнять свою Мах, пока та жива, и чтобы Сихарна получила дар видеть, как растет ее дочь.

Это все, о чем я прошу.

Пожалуйста.

Осторожно закрываю дверь, подавляя желание пойти в последнюю комнату и убедиться, что Рейв там. Жива. Заключить ее в объятия, пока из груди не выйдет эта скованность. Или просто разбудить ее, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, беспомощным и… напуганным.

Ужас от того, что я могу потерять еще кого-то, кого люблю.

Заставляю себя спуститься обратно, хватаю со стола одну из украденных у Пирока бутылок и падаю на сиденье в тот самый момент, когда Сихарна испускает еще один душераздирающий крик.

Достаю из кармана Борга, кручу его между дрожащими пальцами, выдергиваю пробку из бутылки и делаю глубокий глоток. Шиплю, когда крепкий алкоголь разливается в животе, подобно потоку пламени Райгана, оставляя на языке привкус чего-то, что застряло в трубе и сдохло.

— Блядь, — хриплю я, разглядывая бутылку.

Качаю головой, делаю еще один глоток, затем вынимаю пробку из сосуда Борга. Ставлю его на сиденье, и он вырывается наружу, превращаясь в клубы бледного дыма.

— Ну-ну… — Он растягивается и извивается, набирая массу, пока не начинает возвышаться надо мной, как долговязое, позирующее облако. Его черные глаза сузились, наблюдая, как я делаю еще один глубокий глоток — без сомнения, самого мерзкого пойла, что мне доводилось пробовать. — Пытаешься снова ко мне подлизаться, да?

— Может, я просто соскучился по твоему лицу?

— Так-то лучше. — Он клубится, оглядываясь назад, без сомнения, любуясь своим отражением в окне. — На меня ведь так приятно смотреть. Погоди… Там снег. Мы рядом с Завесой? — Он замирает, затем дергается, как хвост Мунплюма, и сжимается в углу в непрозрачный комок не больше кулака. — Ты собираешься вытряхнуть меня обратно в Туманы!

Его взгляд мечется по комнате, словно он ищет место получше, где спрятаться. Заметив свой сосуд, он бросается к нему, как из рогатки — так быстро, что едва не застревает в горлышке, пытаясь просочиться внутрь, пока наконец не исчезает в нем.

Вздыхаю, хватаю сосуд и трясу его.

— Борг, мы это уже обсуждали. — Заглядываю в пустоту, прежде чем снова встряхнуть. — Я не собираюсь тебя никуда вытряхивать, кроме как на это сиденье, чтобы ты сделал пару глотков. Или ты не голоден?

Он выскальзывает, растекается по широкой подушке и вновь обретает форму прямо передо мной, становясь таким огромным, что его голова касается низкого потолка.

— Конечно, я голоден. Что за глупый вопрос. — Он наклоняется ближе, его чернильные глаза сужаются, и от прохладного дуновения его близости у меня на руках встают дыбом волоски. — Надеюсь, ты мне не врешь, Каан Вейгор. Доверие призрака не восстанавливается магическим образом. Как только оно пропадет, ты обретешь заклятого врага в лице каждого из моих братьев — больших и малых.

— Я хоть раз лгал тебе, старый друг?

— Ну… нет. Но я провожу много времени в одиночестве. — Он опускается так низко, что мне приходится скосить глаза, лишь бы удержать его мрачный взгляд. Словно он пытается проникнуть сквозь волокна моей души. — Разум ведь так любит крутиться на месте.

Вот что я понимаю лучше всего.

По двору разносится еще один отчаянный крик.

Борг проносится мимо меня, как быстрое облако, его связь с сосудом истончается до тонкой нити, пока он прижимается лицом к стеклу.

— Кого-то калечат?

Делаю еще один глоток из бутылки, шипя сквозь зубы в ответ:

— У тетушки роды.

— А-а. Это объясняет твое угрюмое настроение, — гудит он, и все его тело трепещет у стекла, словно он отчаянно хочет просочиться сквозь преграду и разглядеть получше.

Любопытный засранец.

Он бы попросил меня швырнуть его сосуд прямо в комнату Сихарны, если бы думал, что я соглашусь.

— Что ж, кое-что тебя взбодрит. — Он отлипает от стекла и кружится вокруг, хвастаясь улыбкой, настолько огромной, что кажется, будто кто-то пробил дыру в его лице и вырвал горсть тумана. — Мои братья заметили осколок луны.

Даже удар молнии потряс бы меня меньше.

— Это очень хорошие новости, — хриплю я, пытаясь унять бешеный стук сердца.