Человеческий мусор, раздувшийся до пурпурного цвета, из которого сочилась трупная слизь и струилась черная жидкость, разливающаяся по твоим сапогам, когда ты вытаскивал их с тротуара - с этим липким звуком, который пронизывал тебя до мозга костей и сжимал кишки. Когда ты швырял мешки с человеческим мусором на кучу отходов, они иногда лопались, и из них вытекали серые, гнилостные реки, выпуская горячие струи трупного газа прямо тебе в лицо. Крысы обожали этот мусор. Они питались им, устраивали в нем гнезда, роились в нем и защищали его, когда ты подходил слишком близко. Ты утаскивал раздувшийся мешок с мусором, и иногда к нему цеплялось полдюжины толстых серых крыс, висящих на зубах. Мусор также кишел червями. Когда ты хватал человеческий мешок, они вываливались из него кишащими массами, словно белый рис и волокнистые белые спагетти. Они забирались тебе в рукава и внутрь перчаток, и через некоторое время ты переставал это замечать. Точно так же, как не замечал измученные, изжеванные лица, или изгрызенные птицами остовы и пустые глазницы. Через некоторое время ты настолько ожесточался, что даже не замечал, когда эти мешки с плотью разрывались по швам в твоих руках и высыпались на тебя, или когда из разорванных животов выпадали извивающиеся крысята в зародышевом состоянии, или красные черви выскальзывали из-под зеленых пятнистых щек.

К трем часам мы сложили мусор аккуратной высокой кучей, как любил Литтл Джон. Нам оставалось бросить туда еще несколько мешков, но большую часть работы мы уже сделали. Папаша был слишком стар для такой изнурительной физической работы, особенно той, от которой у тебя в животе все переворачивается. Это изматывало его, ломало; старило его так же, как, по-моему, старило нас всех.

Мы сидели на скамейке на краю участка - Дорин, Папаша и я. Мы курили. Мы все курили. Даже те, кто раньше не курил, научились курить, когда имели дело с копченостями. Это было единственное, что избавляло от вони, застрявшей во рту и носу. Даже грязная пепельница пахнет медом и розами по сравнению с тем, что мы там выкапывали.

- Потрясающе, - сказал Папаша. - Совершенно и абсолютно потрясающе. Никакой жизни, нигде никакой жизни. Ничего, кроме ходячих мертвецов, бешеных собак и трупных крыс, падальщиков, таких как мы, и коршунов, кружащих в небе. Потрясающе, просто потрясающе. Зеленый мир. Зеленая планета, изобилующая жизнью. А теперь - только потому, что какая-то умирающая звезда десять миллионов лет назад извергла радиацию из печи своих недр, а этот мир просто оказался на неправильной орбите в неподходящее время - смерть. Смерть и ничего, кроме смерти. Мертвый мир. Мир-кладбище. Черная гробница, вращающаяся вокруг Солнца! Ха! Подумай об этом! Подумай об этом!

- Просто успокойся, - сказал я ему.

- Успокоиться? Успокоиться? - Он начал смеяться, хрипеть и плеваться, на губах у него появилась белая пена. - Как я могу успокоиться? Подумай только! На протяжении десяти тысяч лет у нас была цивилизация: наши предки отказались от племенного образа жизни, занялись земледелием, возделывали землю, объединялись и вырубали лучший мир из бурлящего первобытного леса! Они строили поселки, потом деревни, городки и, наконец, величественные сияющие города, такие как этот гребаный Нью-Йорк, которые устремляются прямо к облакам! Эти самые агрессивные, территориальные обезьяны, которые охотились друг на друга, довели до вымирания бесчисленные виды и чуть не истребили друг друга, объединились, чтобы создать нечто, называемое цивилизацией! Вместо того чтобы выкопать корни и носить звериные шкуры, они создают цивилизацию! Они строят города! Они летают, как птицы! Они плавают в глубинах, как киты! Они создают компьютеры и микрочипы, настолько крошечные, что они едва ли больше человеческих клеток! Они запускают ракеты в космос, лечат болезни, бросают вызов природе и становятся подобными богам, а потом... а потом всплеск энергии из самых глубин космоса мутирует спящую падаль-поедающую бактерию, и мир превращается в кладбище! Кладбище, где ходячие мертвецы - естественные обитатели, а мы - не что иное, как реликвии, кучка уродцев, у которых не хватило здравого смысла, данного Богом, чтобы понять, когда мы проиграли, лечь и умереть!

- Да ладно тебе, папаша. Ты должен держаться, старик, - сказала ему Дорин.

Я отвел его обратно на площадку, где нужно было собрать последние трупы для сожжения.

- В чем у него проблема? - поинтересовался Пил.

- Ему тяжело переносить все это.

- Правда? Жаль, очень жаль. - Пил обращался ко мне, но смотрел на Дорин так, будто она была чем-то, что он хотел бы насадить на палку и облизывать. - Ты много работал, старик. Ты устал. Отдохни немного. Твои друзья тебя прикроют. Правда, друзья?