В бригаде была только одна женщина - семнадцатилетняя девушка по имени Дорин, с бурными зелеными глазами, длинноногим атлетическим телосложением бегуньи на длинные дистанции и гладкой коричневой кожей, унаследованной от ее нигерийских предков. Она была симпатичной девушкой, но напряженной и суетливой, жестокая в выражении лица и вспыльчивая. Она носила с собой нож и уже трижды порезала им мужчин, когда те пытались к ней пристать. Это было одной из причин, по которой она оказалась в бригаде по сжиганию. Никто не пытался отобрать у нее нож, потому что она впадала в ярость, когда какой-нибудь мужчина вторгался в ее личное пространство. Ее лучше было оставить в покое. Трудолюбивая, с ясным и расчетливым умом, она в целом не любила мужчин. Это был небольшой "подарок" от того, что она выросла в Бэд-Стай в Бруклине. В день своего четырнадцатилетия она лишилась девственности: ее групповым изнасилованием занялись не менее десяти хулиганов. Те самые, которые убили ее брата за то, что он им противостоял.

К тому моменту она уже много недель проработала в бригаде по сжиганию мусора, и ее прекрасные зеленые глаза были просто мертвы. Хотя она и не любила мужчин, ко мне она проявила теплоту, вероятно, потому что я не смотрел на нее так, будто она была кусочком дорогого шоколада, а я - сладкоежкой. Я просто смотрел на нее так же, как и на остальных в штрафной бригаде, - с жалостью. Мы все бродили по одному и тому же дерьму, вдыхали один и тот же зловонный смрад и имели дело с одними и теми же испещренными мухами копчеными мясными изделиями. Все, что у нас было, - это друг для друга. Пока мы работали, такие придурки, как мой друг сержант Пил, стояли рядом со своими карабинами, ища повод добавить нас к куче трупов.

- Просто притворись, что ты мусорщик, - сказала мне Дорин. - Притворись, что просто выносишь мусор. Вот и все. Не думай об этом больше. Ничего, кроме рыбьих голов и кухонных отходов, грязных подгузников, гнилого салата, яичной скорлупы и слизистой лапши. Вот что это все такое. Думай так, парень, и, может, ты выйдешь отсюда в здравом уме.

Дорин и я работали бок о бок, таская тела и сбрасывая их в кучи. Солдаты вроде Пила - особенно сам Пил - отпускали непристойные замечания, потому что мы часто были вместе. Но между нами не было ничего, кроме дружбы. Мы сблизились, но не так, как они думали. Думаю, Дорин доверяла мне больше, чем остальным, но даже если я подходил к ней слишком близко, она вздрагивала. Ее спина напрягалась. Глаза сужались. Зубы сжимались. Нет, даже если бы я был заинтересован, она была для меня слишком молода, а травма, которую она таила в себе, была раскаленной и жгучей, как лава. Прикоснуться к ней было все равно что попытаться погладить голодного тигра - на это решались только глупцы и самоубийцы.

Пока мы спорили из-за колбасных изделиях, я рассказал ей о своей семье, и ей, похоже, понравилось, что я поделился этим именно с ней, а не с кем-то другим - подробностями, которыми я не доверял даже Папаше. И поскольку я открылся ей, она открылась мне. Так я узнал, как она лишилась девственности, и так я узнал о ее брате.

Ее история была типичной для центральных районов города. Она понятия не имела, кто был ее отец. Ее мать была героиновой наркоманкой, которая умерла в подвале многоквартирного дома с иглой, торчащей из руки. Дорин унаследовала внешность матери и зеленые глаза отца. Единственное, что мать рассказывала ей о нем, - это то, что он, вероятно, был белым, поскольку у нее в то время было несколько белых "бойфрендов, - многие из которых были торговцами героина.

Мы находились на верхнем Вест-Сайде, рядом с Центральным парком на Западной 73-й улице, в двух шагах от того места, где тот псих застрелил Джона Леннона. На улицах лежали сотни трупов - результат рейда "Бригады Брайтвотера. - Облака мух поднимались над ними, густые, как дым.

Воздух был тяжелым и влажным от запаха гниющего мяса. Прогнав собак, мы приступили к работе. Всякий раз, когда я двигался недостаточно быстро, Пил - все еще с той же самодовольной ухмылкой с тех пор, как Сонни Бой отшлепал меня тростью, - выпускал пару выстрелов над моей головой. Сначала это срабатывало, потому что я знал, что он может застрелить меня в любой момент, но через некоторое время, на пятый день, я работал медленнее только тогда, когда он это делал.

- Я его порежу, - сказала мне Дорин, когда мы тащили к куче зеленые и слизистые трупы. - Пил на меня косо смотрит, и я знаю, о чем он думает. Его порежут.

- Тебя застрелят. Они тебя прикончат.

Она посмотрела на размозженные, сочащиеся лица у наших ног. - А что в этом плохого?

В этом была доля правды.

Папаша был с нами. Он был с нами уже три дня, и никто не знал - то ли потому, что он был моим другом, то ли потому, что украл соленый огурец или что-то в этом роде, - а он и не говорил. - Не делай этого, Дорин, - сказал он ей. - Не давай им удовольствия думать, что они сломили тебя.

Она ничего не ответила, но я заметил разочарование в ее глазах.

- Похоже, это тела из АРМ, - сказал Попс. - На них эта странная военная форма. Как ты ее называл, Стив?

- Русская камуфляжная форма "тень. - По крайней мере, так и выглядит.

- Интересно, какая же здесь развернулась битва, раз здесь столько мертвецов? - задумчиво произнес Папаша.

- Я не вижу ни одного человека, - сказала Дорин, пытаясь оттащить труп за лодыжки. Он был мягким, как вареная курица, и ноги выскальзывали прямо из суставов. Она пожала плечами и оттащила то, что смогла. - Здесь нет людей. Ничего, кроме кофейной гущи, куриных костей и заплесневелой капусты. Вот и все.

Конечно, вот и все. Ничего, кроме мусора. Ничего, кроме человеческого отброса.