В то время я не понимал, зачем я все это делал. Сейчас я понимаю, более или менее. Но тогда - нет. Я сошел на дно, а мой старик превратился в какую-то тварь. Только Бет осталась прежней, несмотря ни на что. Ей, конечно, было грустно, что мать нас бросила, но не настолько, чтобы она впадала в какое-то, ну, знаешь, безрассудное, саморазрушительное поведение, вроде наркотиков и прочей ерунды.

Она по-прежнему оставалась Бет. Беспокоилась о старике и обо мне.

- Но когда я вернулся из исправительного центра, что-то изменилось. Я сразу это понял. Черт, я чувствовал это в атмосфере того дома. Бет была бледной и худой, а в ее глазах читался страх. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять... он ею пользовался. Я не хотел в это верить, но у меня не было выбора. Совсем не было выбора. Я пришел в ярость и набросился на старика, требуя объяснений. На самом деле, наверное, я просто хотел, чтобы он сказал мне, что я ошибаюсь. Но он не стал этого делать. И ему не нужно было этого делать, потому что я видел правду в его пьяных глазах. Мы подрались, и я получил по полной программе. Неделя за неделей я вступал с ним в схватку, и каждый раз он мне надирал задницу. Но я становился крупнее и сильнее.

Мне было пятнадцать, и вскоре я уже избивал его до полусмерти. Кажется, я надрал ему зад три или четыре раза, прежде чем он сдался. В последний раз я так сильно пнул его по голове, что подумал, будто убил его. После этого, по-моему, он стал бояться меня, и это помешало ему трогать Бет.

По крайней мере, на некоторое время. Наверное, мне было все равно, когда он избивал меня в пьяном виде. Он довольно хорошо научился этому, пока я не попал в исправительную школу. Побои меня никогда не беспокоили. Я терпел их и в школе, и дома. Они лишь проясняли мне голову, позволяя увидеть, какими животными населен этот мир. - Он рассмеялся и покачал головой.

- Я мог с этим жить. Каждый раз, когда кто-то меня избивал, я просто становился еще злее. Но Бет... нет, то, что он с ней делал, было просто невыносимо. Мне от этого становилось тошно. Бет была милой, порядочной и чистой. Она была для меня всем. Единственным светлым пятном в моей испорченной жизни. И когда я узнал, что он с ней делал, я просто не отступал, пока не побил его.

- Я думал, что положил всему этому конец. По крайней мере, я на это надеялся. А потом, сразу после моего шестнадцатилетия, я вернулся домой из школы. В доме было тихо. Старик сидел внизу, в своей мастерской, и избавлялся от похмелья. А Бет? Вот о ней я и беспокоился, чувак. К тому времени, знаешь, после всего, что ей пришлось пережить, она не была особо общительной. Она была тихой и замкнутой. Так что тишина в доме, наверное, не была такой уж неожиданностью. Но что-то в этой тишине меня беспокоило. Помню, как я прошел по коридору и заглянул в ее комнату. Она сидела на кровати. Смотрела в пустоту, в глазах не было жизни. Ей было тринадцать, но она могла бы сойти за сорокалетнюю. - Бет? - тихо сказал я. - Бет? - Она услышала мой голос и съежилась, как избитая собака. Она подползла к изголовью кровати, задрожала и заскулила. Это разбило мне сердце, а к тому моменту оно и так было уже практически разбито на куски. Но я знал. Я точно знал, что произошло.

- Старик снова набросился на нее. Домогался ее. Я тогда потерял рассудок и не знаю, вернулся ли он ко мне если когда-нибудь. Я просто сошел с ума и бросился вниз, в подвал, где мой отец занимался тем, чем обычно: пил. Когда я спустился, он был уже наполовину пьян.

Он увидел выражение моих глаз и понял, что ему грозит такая порка, после которой он окажется в больнице. Поэтому он схватил с доски для инструментов гаечный ключ и замахнулся им на меня. Не просто чтобы сбить меня с ног, а чтобы разбить мне череп. Ну, он был пьян, и его прицел немного не сработал. Он замахнулся этим предметом по дуге, промахнулся мимо меня и умудрился разбить несколько банок с гвоздями. И тогда это произошло. И тогда это просто случилось.

- Что? - спросил я его.

- Я убил его. Я схватил этого тощего ублюдка за шею и не переставал сдавливать, пока его глаза не закатились белыми, а лицо не посинело. Я убил собственного отца. Это было единственное достойное дело, которое я когда-либо, когда-либо совершил.

Я не знал, как на это ответить, поэтому и не стал заморачиваться.

После всех страданий, через которые прошел этот парень, вот какая, блядь, ему досталась награда: игрушка для "малыша Сонни.

Нет, это было неправильно, но, с другой стороны, правильного здесь было не так уж и много.

Исповедав всю муку своей жизни, Морис замолчал и не отвечал ни на одно из моих слов. К тому времени остальные, сидевшие у противоположной стены, перестали с интересом пристально смотреть на меня. Они сидели там, курили и болтали на чем-то, что звучало как португальский. Я не стал спрашивать, кто они и почему оказались здесь. Папаша рассказал мне, что один из отрядов "Биокон" взял нескольких пленников во время рейда, и я догадался, что это трое из них. Они выглядели по-настоящему отчаянными, поэтому я оставил их в покое.