— Раньше, — говорит он, — Я не мог. До того, как ты узнала правду. А потом тебе было так больно…

Понимание с резким щелчком встает на место. Он защищал меня. Не себя. Не те секреты, что он носит в себе. Меня. Он всегда защищал меня.

И я думаю, так будет всегда.

И, возможно, я готова ему это позволить.

Сердце ноет от глубокого влечения, от которого захватывает дух, которое пугающе похоже на надежду. Я больше не могу отгораживаться от него. Не уверена, что когда-либо вообще могла.

Запустив пальцы в его волосы, я притягиваю его к себе. Возможно, я больше никогда его не отпущу.

— Заткнись уже, блядь, и поцелуй меня.

Эти слова обрывают последнюю нить сдержанности между нами, и его губы врезаются в мои. Это не тихое, неуверенное прикосновение первого поцелуя.

Блядь! Он целует меня так, как будто долго задерживал дыхание, и теперь я его кислород. В этом есть какая-то агония, но это самая сладкая боль из всех возможных. Она пульсирует в коже, в костях и жилах.

Инквизитор подается вперед. Его сильные руки обнимают меня сильнее, требовательно, но нежно, и я идеально вписываюсь в его объятие.

Страсть пускает корни, разрастается, затрагивая в моем теле каждый нерв. Сначала она движется медленно, раскрываясь терпеливо, как нечто, что так долго пряталось под поверхностью, что теперь никуда не спешит. Затем она несется сквозь меня, и везде, где он прикасается, вспыхивает огонь. А в местах, до которых он не дотрагивается, ноет от пустоты. Его язык проникает внутрь моего рта и хозяйничает там так, будто я принадлежу ему, будто я принадлежала ему с тех самых пор, как…

Этот всего лишь один момент, но он вмещает в себя тяжесть сотни моментов нашей сдержанности.

Все это не появилось за пару недель наших тренировок. Он ждал. Готовый выдержать любые испытания. Каждый шаг, который так и не сделал. Сдерживал себя во время каждого прикосновения, которое длилось слишком долго. Я отрываюсь, тяжело дыша прямо ему в губы.

— Как долго? — спрашиваю я, пока мои глаза ищут в его ответ.

— С той самой гребаной птицы, — хрипит он, проводя губами по моей челюсти, а затем впиваясь поцелуем за ухом.

От этого признания я перестаю дышать. Воспоминание переписывается, показывая то, чего я не увидела в ту ночь… хотя меня тоже тянуло к нему. За тем алтарем я видела его. А не жертву.

Только его.

И его взгляд тоже был прикован к моему через алтарь, словно мы оба одновременно вдохнули и почувствовали нечто опасное и неизбежное, даже если тогда ни один из нас этого не понял.

Его губы спускаются ниже, руки на моих бедрах скользят подо мной, пальцы слегка впиваются в кожу, словно ему нужно убедиться, что сегодня ночью я — настоящая. Подавшись вперед, он обвивает моими ногами свою талию и притягивает ближе. Я ахаю, когда мое тело смыкается вокруг него, словно я падаю.

Падаю жестко, распадаясь на части и проваливаясь прямо в него — все одновременно.

Его член трется об меня, и из горла вырывается тихий стон, похожий на признание. Все оставшееся притворство разбивается вдребезги, и я растворяюсь в нем. Инквизитор поддерживает меня за спину, слегка приподнимая из воды.

— Я держу тебя.

Но не успевают его слова осесть, как он наклоняется и целует метку на моей груди. Я напрягаюсь, когда он шепчет в мою покрытую шрамами кожу:

— Это настоящая трагедия, что ты прячешь ее. Что кто-то заставил тебя думать, что ты должна это делать.

Мой пульс учащается, и на одно чудесное мгновение я вижу себя такой, какой видит меня он. Мое отражение в темном зеркале его глаз не сломлено и не проклято. Я не та девчонка, которую он увез, и не то знамение, о котором вполголоса шепчутся люди. Все это сейчас похоже на историю чей-то другой жизни. Потому что женщина, смотрящая на меня из его глаз, не прячется.

Она яростная, ослепительная, она желанная.

Инквизитор опускается ниже. Его губы захватывает мою грудь, жадно втягивая сосок между зубами. Я вскрикиваю от облегчения, и сквозь эйфорию проскальзывает оттенок боли.

Он проводит губами по нежной верхушке и отпускает его, бормоча:

— Ты понятия не имеешь, как тяжело заставить себя не пялиться на них во время тренировок. — Его язык выписывает круги, дразня, пока сосок не затвердевает до предела. — Как вообще тяжело соображать, когда все, чего я хочу — это делать вот это.

Его руки скользят вниз по моей спине, нежно прижимая меня к себе.

Но мне не нужна нежность. Я хочу большего. Мне нужно больше.

Я стону, когда его зубы снова прикусывают мой сосок.

— Тебе не обязательно быть таким нежным.

Я слишком долго себе отказывала, чтобы довольствоваться малым.

Он чуть отстраняется. На его лицо падает тень.

— Я не хочу причинить тебе боль.