Это приглашение ничего не значило. Инквизитор наверняка это понимает. Бани огромные и пустые. Не спросить было бы просто невежливо. Мне плевать, что он отказался.

Хорошо, что я одна.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь этим. Наслаждаюсь тихим плеском воды о плитку. Легким шипением, доносящимся из сауны. В том месте, где вода поступает прямо из горного горячего источника, на моей коже лопаются воздушными пузырьки.

Я рада, что я одна.

Скорость моего пульса говорит об обратном.

Я погружаюсь в бассейн глубже, пока вода не касается подбородка. Жар накатывает на меня медленными, настойчивыми волнами. Пар клубится вокруг моего лица, когда я откидываю голову на бортик и закрываю глаза.

Этого драгоценного мгновения достаточно. Это все, что мне нужно.

И он это знал. Все организовал. Выгнал всех нахрен.

Ради меня.

Меня не должно это, блядь, волновать, но одна лишь мысль об этом выдает меня с головой. Жар высвобождает нечто разрушительное, стирая острые углы, которые я отточила дисциплиной и рутиной, гневом и горем, и оставляет после себя нечто хрупкое.

Я абсолютно точно не жду его. Не надеюсь, что он ко мне присоединится. Нет, ни капли. Я расслабляюсь. Очень агрессивно расслабляюсь.

Но если бы он вошел сюда…

Я зависаю в пространстве, не думая ни о чем, удерживаемая водой и балансирующая на грани чего-то, чему отказываюсь давать имя.

Потому что какой в этом смысл?

Инквизитор, вероятно, с головой ушел в свои важные бумажки, которые хранит в лазарете.

Возможно, завтра я его накажу. Буду настаивать на том, чтобы мы не тренировались, пока он снова всех не выгонит и сам в полной мере не насладится этим восхитительным жаром. Возможно, при свете дня я смогу лучше вспомнить о границах между нами и понять, что этого достаточно. Более чем достаточно.

Я уже почти убедила себя в этом, когда эхо шагов по плитке дает понять, что я не одна.

Этого не может быть. Он не присоединится ко мне.

Пожалуйста, Звезды, пусть это, блядь, будет правдой.

Когда я открываю глаза, Инквизитор стоит на краю бассейна, и на нем нет ничего, кроме полотенца, небрежно обернутого вокруг бедер. Я погружаюсь глубже. Мое тело скрыто опаловой минеральной водой.

На нем каплями оседает пар, тонкая пленка пота уже прилипла к нему, как вторая кожа. Низкий прилив жара, не имеющий ничего общего с водой, окатывает меня с ног до головы. Одна его рука полностью исчерчена замысловатыми серебряными линиями. Мышцы и кости покрыты метками, похожими на прекрасные шрамы. Вторая рука покрыта ими только наполовину: рисунок внезапно обрывается, незаконченный и ждущий своего часа. Новые линии изгибаются на плечах, переходя на жесткий рельеф груди, исчезают под полотенцем, а затем появляются на бедрах и оплетают икры. Его смертоносное прошлое написано на нем языком, который мое тело жаждет изучить.

Это вина, которую он несет. Это сила, которую он держит в ножнах под броней, дисциплиной и этой сводящей с ума выдержкой.

Я хочу содрать все это, пока не доберусь до мужчины, скрытого под ними.

Желание скручивается в животе тугим узлом. Оно такое острое, что мои пальцы впиваются в камень, держась за край скамьи, чтобы не броситься к нему. Недели тренировок, чтобы приучить тело терпеть страх, боль и истощение. И достаточно всего одного взгляда на него, чтобы пустить все это по пизде.

Он смотрит на меня хищным взглядом. Мое сердце пропускает удар. Затем еще один. Каждое мгновение отдается пульсацией между ног. Затем еще одной. В его глазах с каждой секундой нарастает буря, в них, как молния, запертая в грозовых тучах, вспыхивает голод.

— Если твое предложение все еще в силе…

От хрипоты в его голосе мой мозг напрочь отключается. Все слова, что я знала, разлетаются в стороны. Я могу только таращиться.

Он переминается, обводя комнату взглядом.

— Прости, — бормочет он. — Я воспользуюсь другим бассейном.

Его извинение ощущается, как клинок, заботливо положенный к моим ногам. И только мне решать, что с ним делать.

Я открываю рот… и закрываю его. Одно слово — и это наконец начнется. Одно слово — и на этом все закончится.

Я все еще пытаюсь собрать мысли в кучу, когда Инквизитор поворачивается, ровно настолько, чтобы я могла мельком увидеть узоры, оплетающие его спину и спускающиеся вдоль позвоночника. Еще больше силы, забранной человеком, который защищает меня от всех.

Особенно от себя самого.

— Подожди. — Одно-единственное слово слетает с моих губ, но за ним следует куда более опасное: — Останься.

Долгую, бесконечную секунду он колеблется, а потом его руки ложатся на узел полотенца. Он развязывает его нарочито медленно, приподняв бровь, когда махровая ткань начинает соскальзывать.

Я отворачиваюсь, щеки пылают. Упираюсь взглядом в дальнюю стену. Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его стук в горле.