На кухне от горячих печей исходят густые волны, полные запахов масла, сахара и каких-то пряностей, от которых першит в горле. Занята каждая поверхность. Медовые пирожные в форме звезд остывают на решетках рядом с мисками присыпанного мукой теста, ожидающего своей очереди превратиться в новую выпечку. Остальное пространство стола заставлено бисквитами, кексами и печеньем. Повсюду свалены пучки трав и сосновые ветки, перевязанные лентами и бечевкой. У раковины стоит коробка с прочими необходимыми припасами, только что доставленная из Волчьей Крепости, а ящики с вином втиснуты под рабочий стол.

Сегодняшний праздник обещает быть… незабываемым, что, как я усвоила за этот год, вовсе не равнозначно веселью.

Но как бы там ни было, сначала нам нужно пережить финальные приготовления. Особенно Леноре, которая копается в одном из нижних шкафчиков, что-то недовольно ворча себе под нос.

Я сажусь рядом с ней на корточки.

— Я могу помочь?

Она отшатывается от неожиданности и ударяется головой о верхнюю полку шкафа. Я ловлю ее, прежде чем она успевает упасть, и помогаю подняться на ноги. Но она хмуро смотрит на меня.

— У меня все под контролем, и помощников предостаточно.

Я проглатываю ответ, который вряд ли добавил бы мне очков в ее глазах, слишком хорошо узнавая это упрямое выражение на ее лице. Именно с таким видом моя мать обычно решала, что какая-то задача — исключительно ее зона ответственности. Эта черта передалась нам с Бродериком.

Грудь сдавливает, но, прежде чем это чувство успевает оформиться, я тянусь помочь Леноре с подносом засахаренных орехов, который она пытается втиснуть на последнее свободное место на столе. В ответ она недовольно кряхтит.

Справедливости ради, помощь ей и правда не нужна. В Мирадоресе сейчас много слуг: половина нанята из деревни, а вторая половина одолжена у многочисленных гостей, которые уже прибыли, чтобы перевернуть поместье вверх дном.

Она звонко бросает через плечо одному из них, с копной черных волос, который потихоньку подбирался к выпечке:

— Не трогай это печенье! У меня все под контролем.

Он пятится так быстро, что едва не сваливается в кухонный очаг у себя за спиной, а затем и вовсе бочком выбирается из комнаты.

— Вы уверены, что я не могу помочь? — переспрашиваю я, отступая в сторону как раз вовремя, чтобы пропустить двух мальчишек, пронесшихся через кухню.

Судя по одинаковым лицам и светлым кудряшкам, они близнецы. Они с визгом и смехом огибают центральный стол и едва не врезаются в женщину в зимнем плаще с меховой оторочкой, которому явно не место среди такого количества масла и муки.

— Мальчики! — кричит она, уже задыхаясь, устремляясь за ними. — Если вы что-нибудь разобьете, клянусь…

Троица исчезает в главном зале, впуская в кухню еще больше звуков хаоса. Низкие, важные голоса ведут глубокомысленные, важные беседы. Ну, или то, что они таковыми считают. Кто-то роняет ложку, звенит бутылка, и поверх всего этого вспыхивает спор.

С момента прибытия последних гостей не было ни минуты покоя: они заполнили коридоры, заняли свободные спальни и затопили каждый тихий уголок сплетнями и разговорами о политике. Не то чтобы я видела большую разницу между этими двумя темами. Каждый из них смотрит на меня так, будто верит тем слухам, которые слышны повсюду. Никто не посмел бы тронуть меня под крышей Инквизитора. Но это не останавливает их от пристальных взглядов и перешептываний. Я избегала всего этого.

Вплоть до случая в банях.

Поскольку тишина имеет свойство позволять опасным мыслям всплывать на поверхность, но шум притупляет их острые края. В такой толпе легко затеряться.

Легко избегать его. Проще, чем признать, что молчание между нами ощущается тяжелее, чем моя вина.

Но, учитывая, что я не видела его с тех пор, как оставила в купальнях, похоже, Инквизитор тоже избегает меня.

Так даже лучше.

Ленора фыркает, качая головой и глядя на медленно закрывающуюся дверь.

— Неугомонные мальчишки это проклятие рода Мариуса. — Она бросает на меня взгляд, ее губы едва заметно изгибаются. — Просто чтобы ты знала.

— Ладно, — отвечаю я, не совсем понимая, зачем мне это предупреждение.

— Чего бы я только не отдала, чтобы по поместью на Двенадцатидневье бегала хотя бы одна маленькая девочка, — добавляет она и подмигивает мне.

Осознание обрушивается на меня, и я проглатываю смешок. Это не предупреждение, а намек. И не то чтобы очень тонкий. Значит, она не знает того, что Инквизитор рассказал мне… о том, что потомки не могут иметь детей. Я не могу не посочувствовать ей, но эта эмоция задерживается только на долю секунды дольше положенного, прежде чем я отгоняю ее прочь.

Я отступаю на край комнаты, бесполезно свесив руки вдоль тела. Здесь негде встать, чтобы не путаться под ногами, нечем дышать, чтобы не вдыхать корицу, сосну, древесный дым и что-то настолько сладкое, что аж зубы сводит. Но, несмотря на мою благодарность за дом, полный гостей, у меня нет ни малейшего желания вести светские беседы, пока дальние родственники Инквизитора пялятся на Предвестника.

Ленора разворачивается к только что доставленной коробке и откровенно матерится. Звук настолько неожиданный, что двое одолженных слуг пулей вылетают в главный зал, пока их не припахали к этому делу. Она бросает им вслед свирепый взгляд, стягивая фартук.

— Они вечно что-нибудь забывают положить в доставку в это время года. Придется послать кого-нибудь в деревню.