Ленора встречает меня у дверей, хлопоча и помогая снять верхнюю одежду. Я не сопротивляюсь, мои руки слишком устали и даже не могут справиться с пуговицами. Когда я предупреждаю ее о появлении еще одного, не слишком крупного, гостя на Двенадцатидневье, она цокает языком, заявляя, что мне не нужно было даже спрашивать, а затем впихивает в мои ледяные пальцы тарелку печенья, щедро смазанного маслом и вареньем, и отправляет отдыхать.

Но я иду в библиотеку.

Как только я переступаю ее порог, над перилами верхнего яруса появляется голова Эдриана.

— Надеюсь, на этом печенье нет джема.

— И вам доброе утро.

Я уплетаю половину печенья, проглатывая его в два укуса, пока он спускается по винтовой лестнице. К тому моменту, как он доходит до первого этажа, я уже ставлю тарелку на стол, на безопасном расстоянии от его драгоценных книг.

Он хмыкает, но не приказывает мне тут же уйти.

— Нам сегодня доставили Цивикус? — спрашиваю я.

— Он вон там… — он машет рукой в сторону кресел у камина, затем оглядывается и хмурится. — Скорее всего, Талиесин его где-то стащил.

По тону его голоса ясно: если бы мы все жили по его воле, это считалось бы преступлением, караемым смертной казнью.

Он садится за стол, придвигая к себе гигантскую стопку бумаг и дневников в кожаных переплетах.

— А зачем он тебе нужен? — спрашивает он, зарываясь в работу.

— Инквизитор уехал в Ардермар. — От этих слов у меня сжимается сердце.

Я пытаюсь стряхнуть это чувство, но оно остается, хотя я знаю, что он может за себя постоять. Он доказывает это каждый день, надирая мне задницу на тренировках.

— Паршивое дело, — бормочет Эдриан. — Такое же скверное, как и в Дамалисе.

Вот тебе и стряхнула.

Я хмурюсь.

— И почему же?

Эдриан пробегает глазами свои записи, отвечая рассеянно:

— Они не забрали рудименты потомка.

Это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Что?

Это нелогично: зачем собирателю сердец оставлять их?

— Разве потомок может убить другого потомка и при этом не забрать его рудименты? — удивленно спрашиваю я.

— Так не должно быть. Сила обычно просто… переходит. Узоры исчезают с побежденного и сами собой проступают на коже победителя. У последнего тела все рудименты остались при нем.

Что-то подсказывает мне, что он пытается оградить меня от подробностей того, как происходит этот процесс. Учитывая, что это связано с вырезанием сердец, я не требую деталей.

Он откидывается на спинку стула, стягивает очки и трет переносицу.

— Но это уже второй раз, когда рудименты остаются нетронутыми.

— Второй? — мой голос подскакивает.

— В Дамалисе было то же самое, — мрачно говорит он. — Мы думали, может, это случайность. Может, совпадение. Просто…

— Какой-то ублюдок вырезает людям сердца ради забавы? — это кажется маловероятным. — Или вы думаете, что на потомков охотится смертный? Может, кто-то из ордена Мариус?

Эдриан выглядывает из-под руки, которой массирует лоб.

— Ты совершенно не помогаешь моей головной боли.

— А ты моей, — кисло отзываюсь я. Вот только у меня болит не голова.

— Да, но я пытаюсь понять, почему это происходит. — он тычет указательным пальцем в ближайший из своих исследовательских листов. — Потому что, если бы это был просто потомок-отступник или даже смертный, в этой схеме был бы смысл. Но его нет. О потомках знают только рыцари и те, кто выше по рангу или титулу. Поэтому Инквизитор уверен, что это не кто-то из его людей. — Он снова стучит по странице, словно зная, что ответы скрыты где-то там. — Вот почему я вернулся к этому.

— А это у нас что? — спрашиваю я, разглядывая бардак на столе.

— Арс Астра. — Он произносит это так, словно называет имя старого врага. — Искаженная ноктиметрия ордена Равенелла. Их темные труды. Незавершенные, но все равно та еще заноза в заднице.

Кожа над моей меткой покрывается мурашками.

— Темные труды?

Он коротко кивает.

— Тут есть один отрывок, который постоянно повторяется. — он перелистывает страницу и читает усталым голосом: — «Наше темное творение, выкованное в пламени, дабы бросить вызов самим Звездам. Огненный сосуд, дабы освободить неугасимое пламя и создать корону исконной магии».

Я жду, что он продолжит, объяснит, что это значит, но он молчит.

— Ну, это вообще ничего не объясняет.

Его губы кривятся.

— Нет. Не объясняет.

— Освободить от чего?

Неудивительно, что он не в духе, если все, чем он занимался — это пытался найти ответы на дерьмовые загадки.

— В том-то и проблема. Понятия не имею. — Он откидывается на спинку стула, чтобы протереть очки, и опять тянется к одному из дневников в толстом переплете. — Но этот текст называет этот сосуд ревелло.

— Ревелло, — повторяю я, скорее ради моральной поддержки, в которой он явно нуждается больше, чем в понимании мной текста. — И что это?

С шумом выдохнув, он пожимает плечами.

— Это может быть предмет. Ритуал. Возможно, даже человек. — Он проводит рукой по подбородку. — В ордене Равенелла обожали загадки и ненавидели разгадки. — Он снова шепотом проклинает это имя, прежде чем спохватывается и морщится. — Прости.

— Это я должна просить у тебя прощения. — Я вздыхаю. — Хотела бы я быть более полезной.

Он отмахивается.