— Я не могу снять квартиру, Рути, — съеживаюсь я, — Только не со всей этой бумажной волокитой.

— Я понимаю, — кивает она, — На мое имя есть свободная хижина недалеко от пристани, она принадлежала кому-то очень особенному, кто оставил ее мне после того, как они скончались. Это был дом дочери моего лучшего друга.

— Я не могу, Рути!

— Он пустовал пять лет, Майя, — вздыхает Она. — Я знаю, она бы хотела, чтобы ею пользовались и жили.

— А что насчет дочери?

Рути быстро отводит взгляд, прежде чем снова поднять его на меня.

— У меня есть ключи, дом меблирован, но, вероятно, не помешала бы хорошая уборка.

— Рути...

— Тебе нужно где-то обосноваться, — говорит она, — Это место идеально.

Я прикусываю нижнюю губу:

— Сколько стоит аренда? — я спрашиваю, и когда Рути ахает, готовая драться со мной, я перебиваю: — Нет! Сколько стоит арендная плата? Я не буду жить бесплатно.

— Хорошо, как насчет того, чтобы пойти посмотреть ее завтра утром, и если тебе понравится, мы сможем обсудить аренду после?

Я прищуриваюсь, глядя на нее, пытаясь сообразить, как она будет спорить со мной по этому поводу завтра, но, думаю, сейчас я могла бы согласиться:

— Хорошо, да.

Она торжествующе улыбается, ее темные глаза сверкают:

— Ну, хорошо, давай зайдем внутрь, ладно? Мы можем обсудить это подробнее утром.

Восемь

Сон преследовал меня.

Майя.

Я не мог убежать от этой женщины, она была в сторожке, в городе, появлялась везде, куда бы я ни повернулся, а теперь она здесь, в доках, прогуливается с Рути и своей дочерью, скачущей впереди. Они не смотрят на меня, когда я стою в лодке, готовый отправиться на утреннюю рыбалку, но я вижу их. Ее.

По прошествии недели синяки на ее лице стали намного светлее, ее кожа менее бледной и впалой, как будто просто пребывание здесь в течение недели было для нее лучшим лекарством. Она лучезарно улыбается всему, что говорит ей Рути, и, черт возьми, все ее лицо светится, когда она улыбается.

А потом я ругаю себя за то, что заметил такую гребаную глупость.

С усилием, немного превышающим необходимое, я бросаю свое снаряжение и бросаюсь к штурвалу, заводя двигатель, прежде чем отъехать от причала.

Я не знал, почему ее присутствие так сильно беспокоило меня или почему при виде нее по моему телу пробегала боль иного рода, но мне это не нравилось. Ни капельки.

Остаток утра я провожу на лодке, возвращаюсь сразу после обеда, обнаруживаю, что в доках снова тихо, и бросаю якорь, выгружаю дневной улов с лодки и направляюсь к хижинам, распродавая его городским предприятиям, прежде чем отправиться домой.

Я был потным, уставшим и чертовски хотел принять душ, но эта улыбка на лице Майи не давала мне покоя этим утром. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как она отдает все в своих улыбках. И я хотел, чтобы эта улыбка была адресована мне.

То, что она занимала мои мысли, и то, что мое любопытство начинало брать верх над моими импульсами, было как-то нехорошо. Что я хотел заставить ее улыбнуться так, как она улыбнулась Рути сегодня утром.

Дверь с глухим стуком открывается, когда я вхожу в дом, бросаю ключи в стеклянную тарелку на столе у входа и скидываю ботинки. Дом был изолирован, единственным соседним зданием была двухместная хижина, которая пустовала уже пять лет и, вероятно, еще долго будет оставаться пустой. С того дня я ни разу не заходил в старую хижину Грейс, даже отказался от нее, когда ее мать, да упокоится она с миром, пыталась передать ее мне после своей смерти, и теперь она стоит, как темный дом с привидениями, напротив моего.

Хотя этот дом преследует меня каждый день, я не мог уехать отсюда. Этот дом, в котором я нахожусь, был построен исключительно для нас, недалеко от воды, чтобы Грейс могла наблюдать за штормами на море, как она любила делать, из окна во всю стену на верхних этажах. Это было достаточно далеко от города, чтобы меня никто не беспокоил, и достаточно близко к воде, чтобы быстро выбраться к ней утром. Помогло и то, что я был недалеко от троп, которые вели меня через, казалось бы, бесконечные леса, доминирующие в этом маленьком городке, вплоть до Рэйвенпик, откуда на многие мили открывается чистый вид на океан.

У моего брата была хижина в лесу, хотя чаще всего она пуста.

Как будто он знал, что я думаю о нем, хотя бы на секунду, его имя всплывает в моем телефоне, устройство громко жужжит на дубовой стойке.

Эверетт был на три года моложе и женат на своей работе.

— Ретт, — отвечаю я за секунду до того, как линия обрывается.

Он просто продолжал бы звонить.

— Тор! — он шумно приветствует меня.

Мой младший брат так и не повзрослел, и я одновременно любил и ненавидел это в нем.

— Ты уже выходишь на пенсию?

— Отвали.

Он усмехается:

— Тебе нужно убираться с этого проклятого острова, брат, он сделал тебя мягче.

— Этот остров меня вполне устраивает, Ретт.