Прижавшись в углу к двум стенам, оно, казалось спало, сложив лапы перед собой на животе. Белая шерсть – немного облезлая и редкая – придавала зверю вид почтенного джентльмена, переживавшему нелучшие времена. Хотя туловище у него было слишком длинным, задние ноги оказались короткими и деформированными, и под тонким слоем лобковых белых волос были видны его половые органы. Центральный – набухший, с замысловатой сетью вен, – явно не имел отношение к тому телу, которому принадлежал. Но несмотря на рыбий смрад, который обдал меня несколько секунд назад, я решил, что это животное есть кто угодно, но только не хищник.

Я снова отвернулся от окошка.

– Оно не крупное и выглядит похожим на морскую выдру. – Запоминающий запах этой плоти, сокровенной и морской, что окутывал нас в тот рождественский день. – За исключением размеров головы и конечностей. И гениталий, как у примата. Насколько я могу судить, Ивз, ты довольно жестоко с ним обращался.

– Ты плохо смотришь. Посмотри ещё раз.

– Бога ради, – проговорил я с некоторым раздражением. – Для чего?

– Посмотри, Марк-Крайер. В это время я бужу его, так что ты сможешь сделать правильное суждение. Но я доволен, что ты находишь его похожим на морскую выдру – я к этому и стремился. – Он подвигал медную панель туда и обратно по окошку, вызвав лёгкое звяканье. – И посмотри теперь, – приказал он.

Раздражённый, сбитый с толку, слегка напуганный тем существом, которое мне продемонстрировали, я опять заглянул в окошко. Существо не двигалось, но теперь его глаза были открыты, и в них светился страх. Без всяких сомнений, оно помнило, как Прендик резал его ножом, когда ещё анестезия не подействовала.

И тут меня поразила ненормальность его позы в углу – вяло свисающие лапы и рассеянные, но напряжённые глаза. Что-то было в чертах этого существа настораживающее и раздражающее. Его голова была опущена, и только его глаза – устремленные вверх из-под лохматой искалеченной брови – вызывали у меня приступ стыда, потому что это были глаза человеческого существа, которое попало в ловушку, но является разумным. Существо, казалось, не способно было поднять голову, лежавшую на груди, но его испуганные глаза постоянно закатывались и демонстрировали нам красноречивый полумесяц бельма.

Я опять повернулся к Прендику. В ужасе я пожал плечами.

– Эта выдра была человеком, Марк. Этот человек был твоим другом на острове Мариголд. Я забыл его имя. Ты понял смысл того, что я тебе только что сказал?

– Хуэрта? – спросил я недоверчиво.

– Да, Хуэрта. Я забыл его имя – слишком давно Безмятежный приказал мне сделать это.

– Сделать это, – как эхо повторил я и уставился на Прендика. Безумие светилось на его измученном лице, слегка просветлённом профессиональной отстранённостью. В том, как он говорил, совсем не отражалась колоссальное несоответствие между «сделать что-то» и душераздирающим фактом превращения человека в животное. На его лице было запечатлено безумное спокойствие, а его опухшие глаза выражали самодовольную отчуждённость от реальности. Как я понял, Прендик превратился в архетипичный образ сумасшедшего учёного, – и стоит отметить, что это безумие в нём произросло от дистилляции вездесущего зла Наварха. Но меня удивило и моё собственное безумие. Как я мог упрекать обезумевшего за те чудовищные злодеяния, которые он совершил в своём безумии. Как я мог осуждать отца Марины за то, что он поддался злу, которое охватило и меня. Я повернулся к окну камеры. Не обращая внимания на вонь, я закричал непонятному существу, сгорбившемуся у стены: – Хуэрта! Хуэрта! Это Марк-Крайер. Я хочу освободить тебя отсюда! Я постараюсь тебе помочь!

Хуэрта не двигался, но его глаза … его глаза смотрели на меня с укором.

– Я лишил его мозга, – сказал Прендик. – Так что он ничего не соображает.

– Зачем? Зачем ты это сделал с ним?

– Потому что этого хотел Безмятежный. Он сказал мне, что хочет содавать существа, подобные на это, – из фовистов, так как такие существа лучше всего подходят природе фовистов. Если бы я отказался это сделать, я бы осудил свою семью на смерть. Понимаешь, Марк-Крайер. Я не хотел рассказывать тебе об этом.

– Понимаю, – ответил я и, взявшись за поручни на балконе, посмотрел через весь зал в огромное окно, в котором море прижималось к стеклу, словно женщина к своему любовнику. Кристалльная двусмысленность.