Афина на мгновение вздрагивает, но прежде чем повернуться ко мне, натягивает на лицо беззаботную улыбку. Словно мы говорим о щенках световолков, а не о моей матери, которая наверняка вне себя от ярости.

— Королева удалилась к себе, как только Примус принес амулет в крепость. С тех пор я о ней ничего не слышала.

Я морщусь, не зная, радоваться ли ее молчаливому уходу или опасаться его. Ребенок внутри меня все еще жаждет материнского одобрения. Какого-то крошечного знака, что ее любовь ко мне не зависит от исхода этих Игр. Но разумная часть меня знает правду. Ждать утешительных слов мне не стоит. Собственно говоря, лучше вообще не попадаться ей на глаза до завтра.

Решительно расправив плечи, я замираю вслед за Афиной перед тяжелой двустворчатой дверью. Узор из цветов и лоз украшает темное дерево, мгновенно напоминая мне о плотоядных растениях из Сумрачного леса. Если бы мое чувство юмора не пало под гнетом смертельной усталости, я бы, наверное, рассмеялась.

— Что мы здесь делаем? — в недоумении я склоняю голову набок.

— Поддерживаем друг друга, — загадочно отвечает Афина и толкает одну из створок, заставляя меня оставить вопросы.

Помещение, скрывающееся за дверью, просто огромное. Оно, должно быть, занимает почти всю заднюю часть крепости. Высокие потолки, окна в пол и величественный алтарь. Но по-настоящему у меня перехватывает дыхание при виде статуй по правую и левую сторону от нас. Высеченные из мрамора и украшенные золотом и серебром, на меня взирают Сол и Луна. Они внушают трепет. Своей высотой под самый свод. При этом в их нечетких чертах лица есть что-то милосердное. Словно они с добротой смотрят на своих детей, даже после всего, что мы сделали.

Но это зрелище недолго удерживает мое внимание, потому что в этот момент ко мне поворачиваются три фигуры. И требуется целое мгновение, чтобы осознать, кто эта девушка между Джаиром и Лиором. Ее присутствие заставляет мое сердце сжаться и одновременно пробуждает во мне то, что, как мне казалось, я навсегда потеряла в Сумрачном лесу. Но все это становится неважным, когда ноги сами срываются с места и несут меня к лучшей подруге.

— Ди!

Когда она крепко обнимает меня, впервые за весь этот дерьмовый цикл у меня на глазах наворачиваются слезы. Ее чистый, как звон колокольчика, смех разносится под высокими сводами, и я утыкаюсь лицом ей в шею, потому что это приносит невероятное облегчение. Видеть ее живой и здоровой. Знать, что она рядом. Чувствовать ее тепло.

Я отстраняюсь прежде, чем слеза успевает скатиться из уголка глаза.

«Представители рода Люцерна не плачут», — очередная догма моей матери молотом стучит в голове.

— Как ты? — с тревогой вглядываюсь в лицо Ди, но, если не считать легкой бледности, она выглядит как обычно. Даже волосы искусно уложены в прическу. Наверное, рядом с ней я выгляжу как бродяжка, продиравшаяся сквозь заросли. Похоже, Ди приходит к тому же выводу, потому что радость в ее глазах сменяется тревогой, когда она оценивает мой внешний вид.

— Это я должна у тебя спросить. Тебе нужна помощь целителя? — Как и Афина до нее, она тянется к моим рукам, чтобы рассмотреть следы укусов. Но я уклоняюсь.

— Все в порядке. Целебная мазь перед сном сделает свое дело.

Я избегаю ее взгляда, не желая перекладывать на кого-то другого вину, которая готова меня раздавить. Боль — это мое наказание. За мой провал. За мою бесполезность. За мое…

— Эй, — нежные пальцы переплетаются с моими, и золотые глаза смотрят на меня с сочувствием. — Еще не все потеряно. Все, что ты можешь сделать, — это выложиться на полную. Мы все знаем, на что ты способна. Знаем, кто ты. И гордимся тем, что можем звать тебя своей Примой, несмотря ни на что.

От ее слов у меня сжимается горло. Но я не могу позволить себе поддаться чувствам, которые они вызывают во мне. Это меня сломает. Поэтому в поисках того, на что можно отвлечься, я обвожу взглядом зал и замираю на вещи, которая заставляет сердце пропустить удар.

— Это…? — я не нахожу сил закончить фразу, пока ноги сами несут меня ближе к гробу, установленному в центре апсиды. Он благородный. Из темного дерева, неброский, но с изящной резьбой. Слишком роскошный для простого воина, но недостаточно величественный для человека, который в нем лежит.

— Да. Возможно, сейчас не лучший момент, но Солей заслужил, чтобы мы простились с ним достойно, — голос Ди звучит подавленным шепотом, который эхо зала доносит до меня.

Я с благоговением провожу пальцами по гладкому дереву, а мое сердце сжимается в болезненный ком. И одновременно с этим чувствую облегчение. Потому что это священное место, чтобы проводить нашего друга к предкам. Потому что цветочные композиции и этот качественный гроб — гораздо большее, чем нам было позволено. Потому что мы можем похоронить Солея как героя, каким он и был.