Чаб подошел с другой стороны стойки, как всегда с бутылкой пива в руке.

— На кого поставил? — спросил он, протягивая руку для быстрого рукопожатия.

— Ирвайн плюс семь, — ответил Саймон.

Чаб прекрасно знал, на кого он поставил. Ставку они сделали по телефону в десять утра. Никаких сообщений, никакой электронной почты — ничего, что оставило бы след. Однажды федералы уже взяли Чаба за букмекерство, и он едва не угодил за решетку, но ловкий адвокат — не Саймон — договорился и спас его от тюрьмы. Двенадцать месяцев Чаб держался честно, отработал девяносто часов общественных работ, судя матчи по софтболу, а потом постепенно вернулся к делу.

— Мне нравится Cal Poly, — сказал он и глотнул пива.

Он принимал ставки по обе стороны линии из Вегаса и не переживал, какой вариант выбирают клиенты, потому что с каждой ставки получал десять процентов. Чтобы выиграть пятьсот долларов на Ирвайне, Саймон внес пятьсот пятьдесят. Лишние пятьдесят — букмекерская комиссия, «juice» — уходили в глубокие карманы Чаба.

Валери позвала Чаба с другого конца стойки. Он бросил свое обычное «Удачи» и вперевалку удалился. Как всегда, на нем был дорогой спортивный костюм — сегодня ярко-красный — и дизайнерские кроссовки, словно он только что вернулся с долгой пробежки. Не вернулся. Кто-то прилепил ему прозвище Чаб еще в первом классе, и избавиться от него он так и не смог — как не смог взрослея, избавиться от лишнего веса. Печально, но и в сорок пять он продолжал расти.

Обычно Саймон ограничивался двумя коктейлями. Он разгрызал лед из второго, пока Ирвайн не посыпался на финише и не проиграл пять очков. Но перед матчем им дали фору в семь, поэтому из паба Саймон вышел легкой походкой. Он помахал Чабу через зал, тот помахал в ответ с выражением, которое говорило: Хорошо сыграл. В следующий раз я тебя отыграю.

Пятьсот долларов, которые Саймон только что выиграл, превышали все адвокатские гонорары, заработанные им за день.

А завтрашний день обещал так много.

ГЛАВА 04

Starbucks занимал угол небольшого торгового центра на окраине пригорода, в пятнадцати минутах езды от конторы. Когда Саймон приехал на полчаса раньше, чтобы осмотреться и найти место поуединеннее, внутри было людно. Он потягивал кофе темной обжарки по четыре доллара за чашку и тут же перебрался за столик в углу, едва тот освободился. Как и остальные посетители, он возился с ноутбуком и смотрел на бесконечную вереницу машин, медленно ползущих через окошко обслуживания. Потом увидел, как из-за угла показался старый «Линкольн». Нетти не нашла места поблизости и припарковалась далеко, заехав на желтую линию. Водила она как девяностолетняя женщина, которая и семьдесят лет назад водила из рук вон плохо. Когда она вошла, Саймон поднялся, помахал и помог ей сесть. Нетти выглядела неуютно и оглядывалась по сторонам.

— Ну конечно, — сказала она. — Я здесь единственная пожилая.

— Кофе или чай?

— Только воды, пожалуйста.

Саймон принес бутылку воды. Она не обратила на нее внимания.

— Мы правда можем здесь разговаривать? Я хочу сказать, место не очень-то уединенное.

Ближайший посетитель сидел в трех метрах, сгорбившись над ноутбуком; из-под красного капюшона тянулись провода к невидимым ушам.

— Да здесь вполне уединенно. Никто не услышит ни слова — у всех уши заткнуты.

— Молодежь нынче…

— И не говорите. Не выпускают из рук телефоны и ноутбуки. Куда катится мир?

— Согласен.

Она отвинтила крышку и отпила воды.

Наконец Саймон сказал:

— Мы собирались поговорить о вашем завещании. О том, которое составил Уолли Такерман.

— Да. Просто мне с ним неспокойно.

— Вы его принесли?

Она полезла в большую сумку и достала конверт. Передавая его Саймону, снова огляделась.

— Расслабьтесь, Нетти. Эти дети настолько поглощены собой, что им нет никакого дела до наших разговоров.

Саймону хотелось разорвать конверт и немедленно выискать в завещании скандальные формулировки, но он заставил себя не спешить и продолжал ей улыбаться. Всего четыре страницы. Первые абзацы были забиты обычной юридической чепухой, за которую он и сам брал с клиентов деньги. А потом началось самое интересное. Завещание учреждало «Мемориальный траст Элеанор Корсак Барнетт» и передавало туда все ликвидные активы. Дом предписывалось продать вместе со всем остальным имуществом и вырученные деньги тоже внести в траст. Всю изящную юридическую акробатику должен был исполнять — разумеется — достопочтенный Уолли Такерман, который назначил себя не только исполнителем завещания и единственным доверительным управляющим траста, но и адвокатом, ведущим все дела. Ставка его гонорара устанавливалась в семьсот пятьдесят долларов в час, и Саймон почти видел толстые, раздутые счета, которые Уолли будет подавать суду для промежуточной оплаты.