— У вас есть другая недвижимость? Дом для отдыха? Что-нибудь сдаете?

— О нет. Гарри не любил недвижимость. Говорил, слишком много мороки.

И что же, позвольте спросить, Гарри любил?

— Понятно. Другие инвестиции есть?

Она глубоко вдохнула и вдруг встревожилась.

— Я могу вам доверять, правда, мистер Лэтч?

— Разумеется. Я ваш адвокат и обязан сохранять все в тайне.

В животе у Саймона что-то слегка затрепетало, словно вот-вот должны были открыться какие-то поистине прекрасные и совершенно неожиданные обстоятельства. За восемнадцать лет работы псевдоспециалистом по наследственным делам сюрпризы случались, но ничего серьезного.

— Видите ли, мистер Лэтч…

— Прошу, зовите меня Саймон.

— Саймон, какое приятное имя. Так вот, Саймон, Гарри почти сорок лет работал районным торговым представителем Coca-Cola. Думаю, это его и погубило. Сахар в крови поднялся, в шестьдесят девять случился инсульт, и он так и не оправился. У нас в холодильнике всегда было полно кока-колы, настоящей, не диетической, и, по-моему, он пил ее слишком много. В общем, ему понемногу давали право покупать акции компании, и он скупал все акции Coca-Cola, до каких мог дотянуться. Не продал ни одной, просто радовался, глядя, как их становится все больше. И уж они-то росли. А лет тридцать назад он начал продавать продукцию Coca-Cola в Wal-Mart и увлекся этой компанией. Там продавали уйму газировки. Гарри стал покупать акции Wal-Mart и тоже никогда их не продавал. Когда он внезапно умер, как раз думал, что делать со всеми этими акциями. Сыновьям оставлять не хотел: от них были одни неприятности. И до сих пор одни неприятности. А вот что важно, Саймон: мальчики об акциях не знают. Гарри им ничего не говорил, вообще никому, кроме меня. Его забавляло, что мы тихо живем в своем скромном домике и никто не подозревает, что мы миллионеры.

Миллионеры?

Саймон продолжал что-то писать на желтом блокноте, хотя его и без того неразборчивый почерк быстро превратился в куриные каракули. В тот момент он не мог припомнить ни одного завещания, которое составлял бы для человека с состоянием хотя бы в миллион долларов — не считая недвижимости.

Он сохранил адвокатски озабоченное выражение лица, словно ничуть не удивился.

— И что, э-э… он сделал со всеми этими акциями?

— Оставил мне. Вместе со всем остальным. Как это называется — «супружеский вычет»?

— Да, именно. Все можно оставить супругу без налога на наследство. Гарри, должно быть, был умным человеком.

— Забавно, но он никогда не считал себя умным. Был очень скромный, много работал, платил долги, копил деньги, покупал акции, а потом оставил все мне. Он хотел чем-нибудь помочь сыновьям и, по правде говоря, перепробовал все. Но если бы они знали о его портфеле, свели бы его с ума. Поэтому он им не сказал. А потом внезапно умер.

Клиенты, которым требовалось простое завещание, редко разбрасывались словами вроде «портфель» и «супружеский вычет». Внутренний радар Саймона поднял тревогу еще на деление-другое.

— Сколько стоит портфель?

Она даже прикрыла рот рукой, будто не могла произнести сумму. Затем потерла глаза и испуганно посмотрела на него. Понизив голос, спросила:

— И все это строго конфиденциально, да?

— Мы это уже определили, мисс Барнетт. Если вы хотите, чтобы я составил правильное завещание, мне необходимо знать, что входит в наследственную массу. Возможно, простого завещания вам недостаточно.

Он почти физически ощущал, как новый документ с каждой секундой толстеет. А вместе с ним рос и аванс — уже до пяти тысяч долларов.

— Если бы люди только знали. Мои подруги, сыновья Гарри… Никто не знает, Саймон.

Саймон одарил ее ободряющей улыбкой, будто говорил: Мне можете рассказать все. Но вслух произнес:

— Эти стены стальные, мисс Барнетт. Ничего не просочится. Профессиональная этика обязывает меня хранить ваши тайны.

Ободренная, она стиснула зубы.

— На прошлой неделе акции стоили чуть больше шестнадцати миллионов. Рынок то растет, то падает, знаете ли.

Саймон записал сумму, сохранив торжественно-невозмутимое лицо, словно ничего необычного не происходило.

Она наклонилась ближе.

— Это много, правда?

— Много.

— Такое редко бывает?

— Я бы сказал, да. Клиенты с таким капиталом у меня бывают нечасто.

Нечасто? Да никогда.

— А я не знаю, что со всем этим делать.

Ох уж эти вопросы. И какие они открывают возможности.

— Э-э… какая часть состояния вложена в акции Coca-Cola?

— Около десяти миллионов. Еще примерно шесть — в Wal-Mart.

— А дивиденды?

— Ну, как вы знаете, Wal-Mart платит сущие гроши, буквально копейки на акцию. А вот Coca-Cola — другое дело. Она всегда платила четыре процента годовых.

— Четыре процента от десяти миллионов в год?