Я сглатываю, обдумывая это. Не смогу. Вот и весь простой ответ. Я не справлюсь, даже если сумею заставить себя сделать всё, о чём они просят. Кто вообще смог бы?

Это должно быть сверхспособностью, предназначенной исключительно для шикарных сексуальных сирен с мистической амброзией вместо киски и харизмой на уровне Санта-Клауса.

Но как я могу уйти?

Прошлой ночью я спала в настоящей кровати. У них есть нормальные напитки, и сейчас я собираюсь съесть нормальную еду. Приготовленную на кухне. Удобства, о которых я годами заставляла себя забыть, теперь стали вполне реальной возможностью.

В памяти всплывает, с какой лёгкостью они расправились с мужчинами, которые охотились на меня.

Мне больше не пришлось бы постоянно оглядываться через плечо, вздрагивать от каждой сломанной ветки, гадать, не слишком ли подозрительно тихо ведут себя животные.

Мне больше не пришлось бы быть одинокой.

Тяжёлый ком застревает в горле.

Как же, чёрт возьми, приятно иметь кого-то, с кем можно поговорить. День за днём именно это грозило утянуть меня на дно. Для человека, который бо̀льшую часть жизни был одиночкой, меня поразило, насколько сильно я тосковала по обычным разговорам. Мимолётному прикосновению. Всем тем мелочам, которые раньше всегда воспринимала как должное. Тем вещам, которые оставила позади, даже не задумавшись.

С годами, когда тишина становилась всё глубже и холоднее, бывали моменты, когда я подумывала разыскать одну из групп вооружённых, осторожных мужчин, которые время от времени рыскали поблизости. Я почти готова была рискнуть и поверить, что именно эти окажутся хорошими и порядочными, лишь бы больше не терпеть это кусачее, зимнее одиночество. Если бы среди них были женщины, я, вероятно, рискнула бы.

Особенно сильным было искушение, когда примерно через год после того, как всё рухнуло, я увидела в городе группу человек из пятидесяти — дети, мужчины и женщины, все держались вместе. Они вели себя непринуждённо. Почти не были вооружены. Какое-то время я шла за ними, впитывая то тепло, с которым они относились друг к другу. Они смеялись. Дети играли прямо на улице, пока все шли вперёд. Мужчины и женщины флиртовали.

Но в глубине души я не верила, что они выживут. Они слишком бросались в глаза. Они были слишком медленными. Слишком шумными.

Они были добычей.

Хуже того, они были тупой добычей. В любом случае они погибли бы.

Так что в конце концов, одна, измученная горем, я уползла обратно в свою пещеру. Ещё несколько месяцев после этого, терзаемая одиночеством, я проклинала себя. Может, я ошибалась. Может, с ними всё было в порядке. Может, я могла бы их убедить, показать им, как быть осторожнее. Может, я всё ещё могла бы их выследить. Меня тошнило от себя, и мне было стыдно.

Но я так и не пошла за ними.

От одной мысли о возвращении к тому тихому, голодному существованию у меня внутри всё пустеет. Я не могу начать сначала, не одна. Не снова. Даже если у меня будет дом лишь на какое-то время — пока я им не надоем, — это всё равно должно быть лучше, чем возвращаться к прежней жизни, правда? Моё тело кажется такой небольшой платой за компанию. За безопасность. Особенно если именно это они и собираются с ним делать.

Я всегда смогу уйти, если всё станет слишком тяжело. Если одиночество когда-нибудь покажется лучшим вариантом, я выберу его.

Но я должна дать этому шанс.

Расправив плечи, я снова как могу расчёсываю волосы пальцами и отправляюсь на поиски кухни.

Три неверных поворота спустя я наконец её нахожу. Она находится на первом этаже — и она огромная. Просторная, оснащённая всеми современными удобствами, настоящая мечта шеф-повара. Я всегда готовила скорее по необходимости, но даже я начинаю прикидывать, что смогла бы приготовить на этой плите.

Лаки разогревает на сковороде запечённую фасоль, и аромат чеснока и лука едва не заставляет меня застонать от удовольствия. На соседней конфорке нагревается чайник, а на столешнице стоят две кружки, словно маленькие соблазнительницы. Он одаривает меня улыбкой с ямочками на щеках, и от одного их вида у меня сжимается горло.

Эти ямочки способны причинить мне больше вреда, чем любая из их навороченных винтовок.

— Фирменное блюдо Лаки, — объявляет он, и я готова расцеловать его за то, что он не вспоминает о том порн-шоу, которое мы устроили раньше.

Заходя дальше в комнату, я любуюсь тем, как окна от пола до потолка открывают вид на яблоню и тёмный, возвышающийся сразу за ней лес. Но про себя признаю, что лучший вид находится у меня за спиной. Сажусь за барную стойку для завтраков напротив Лаки и наблюдаю, как напрягаются его предплечья, пока он помешивает содержимое сковороды. Подмигнув, он подходит к холодильнику, достаёт кусок сыра и натирает его поверх дымящейся еды.

Грешно, декадентски, он плавится в соусе, словно жидкое золото.

Мой желудок громко требует еды.

Очень громко.