— Просто… Вы никогда не чувствуете себя виноватыми? — не могу остановить слова, они выплёскиваются из какого-то тёмного, завистливого хранилища внутри меня. Я годами голодала и едва сводила концы с концами, пока у них было всё это? — Люди убили бы за то, что есть у вас. Буквально убили бы. Люди умирали от голода, хорошие люди, которым нужны были дом, безопасность и еда, — а у вас было всё это! Как это вообще справедливо? Почему вы не могли поделиться? Здесь есть место. Здесь столько места. С этими пещерами… Сколько людей вы могли спасти? Вы же были в армии, верно? Разве это не значит, что вы должны защищать и служить?

Мои пальцы сжимают ткань рубашки, скручивая её. События последних нескольких дней, недель — да чёрт, лет — выплёскиваются наружу вместе с эмоциями. Я отчаянно хочу понять. Мне необходимо понять.

От моих слов лицо Лаки становится мрачным, вся игривость исчезает. Генриетта тревожно кудахчет, и он опускает её на землю, рассеянно успокаивающе проводя рукой по перьям.

— Это полиция, кажется. А у нас «Рейнджеры ведут за собой», — бормочет он, засовывая руки в карманы. Его взгляд избегает моего. — Может, тебе лучше поговорить об этом с Домом, я…

Я вскидываю подбородок и заставляю пальцы разжаться, и он обрывает себя с гримасой. Мне нравится Лаки. С ним легко, и он дал мне почувствовать себя желанной и принятой, без того скрытого давления, которое я ощущаю от остальных. Но это просто несправедливо, и я не могу притворяться, будто мне всё равно.

Если уж быть честной, я бы не просто убила за то, что есть у них — за вещи или предметы. Особенно в первые дни я отчаянно хотела чувствовать себя в безопасности. Я не боец. У меня нет никаких безумных, особенных навыков выживания. Даже когда всё так внезапно погрузилось во тьму, даже когда трансляции прекратились, я была абсолютно уверена, что армия, полиция, кто-нибудь в конце концов организуется. Что рано или поздно они пройдут по территории, возьмут всё под контроль и защитят нас. Что мы вернём хоть какое-то подобие правительства и порядка.

Но этого так и не произошло.

Я научилась защищать себя, и это сделало меня сильнее. Не с помощью оружия и кулачных драк, а благодаря знаниям и терпению. Но сколько других погибло, хотя им действительно нужна была помощь, которую эти мужчины — обученные и куда более способные — могли бы оказать?

Конечно, армия была рассеяна, уничтожена. Но наверняка даже они впятером могли сделать хоть что-то в небольших масштабах. Разве они не могли помогать невинным людям там, внизу, вместо того чтобы забиться сюда вместе и заботиться только о себе?

Я не могу это отпустить.

Поэтому вместо того, чтобы отступить от конфликта, как обычно подсказывает мне инстинкт, я глубоко вдыхаю.

— Нет. Ты привёл меня сюда. Объясни мне. Заставь меня понять, почему вы все решили, что нормально прятаться в раю, пока невинных людей убивали?

Лаки потрясённо моргает, глядя на меня.

— Ну нихрена себе, милая. А я-то думал, ты тихая и застенчивая, — он запускает руку в волосы, похоже, забыв, что они собраны в пучок. Хмурится, когда тот распускается, и опускает руку. — Мы пытались, ясно? Пару раз в самом начале пытались.

Он на мгновение замолкает, словно пытаясь подобрать правильные слова. Выглядит так, будто предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Когда мы только пришли сюда, мы собрали почти двадцать человек, ещё до того, как у нас вообще появились ресурсы, чтобы их обеспечивать. Несколько семей, несколько пар, горстка одиночек. Четверых мы потеряли по дороге — на нас напали ублюдки-мародёры вроде твоих приятелей пару дней назад. Видимо, их привлекла большая группа лёгких целей. Мы отбились, но нас было слишком мало, чтобы защитить столько людей на открытой местности. Погибла женщина, двое мужчин… и ребёнок. Ему и восьми лет не было.

У меня всё внутри проваливается, и я прикусываю губу.

Курица с коричневыми перьями клюёт ботинки Лаки, и он хмуро смотрит вниз, но я не уверена, что он вообще её видит. В опущенных уголках его губ есть какая-то уязвимость. Это воспоминание явно причиняет ему боль.

Мой самодовольный гнев тает, уступая место беспокойству. Осторожно я снова беру его за руку и тяну, пока он не позволяет вывести себя с поляны. Лаки роняет совок, но, когда я пытаюсь отпустить его руку, он сжимает мою. Избегая моего взгляда, он смотрит на наши сложенные вместе ладони. Мы стоим слишком близко, но я больше не отстраняюсь. Рассеянно провожу большим пальцем по его запястью.

Когда он продолжает, голос у него уже ровный. Сухой, деловой, словно он зачитывает отчёт:

— После этого всё стало напряжённо. Некоторые начали думать, что справились бы лучше, захотели, чтобы мы поделились оружием.

Он фыркает, и этот звук холоднее, чем я вообще могла от него ожидать.