— Будто мы станем отдавать оружие гражданским, которые нихрена не понимают, где у винтовки нужный конец. Особенно тем, кто уже бормочет, что сам лучше справился бы с руководством. К тому времени, как мы добрались до Бристлбрука, всё уже кипело и вот-вот должно было рвануть. Остальные начали выбирать стороны, решать, кто, по их мнению, победит. Большинство было за нас, но Сэм — самый громкий из ублюдков — собрал вокруг себя тех, кто был готов устроить проблемы, — он морщится. — Первую неделю или две все были слишком заняты, но им не понадобилось много времени, чтобы попытаться устроить переворот.

Последние остатки моего гнева съёживаются, словно пергамент в огне. Я такая идиотка. Явно сейчас во мне слишком много эмоций. О чём я вообще думала, обвиняя его в безразличии? Первой реакцией Бо, когда он увидел меня, было успокоить меня и заняться моими ранами, а Лаки мгновенно захотел закутать меня и утащить с собой. Конечно, они пытались. Стоит представить, как они спят, беспомощные, а люди, которых они защищали, идут против них…

Начинаю догадываться, почему они живут одни.

— Но Дом их раскусил, — продолжает Лаки, почти не двигаясь. Это пугает. Словно его выключили, а вся его радость и живость исчезли в какой-то тёмной, зияющей чёрной дыре. — Он внимательно следил за группой Сэма, так что им не удалось застать нас врасплох и прикончить во сне, как они надеялись. Мы поймали их на месте. Скрутить их оказалось легко, по крайней мере — забавно. Но драться с нами, когда мы не спали и были вооружены, им уже не так хотелось, и вскоре мы красиво и аккуратно всех связали. Но потом пришлось решать, что с ними делать.

Лаки смотрит обратно на поляну, мышцы на его шее напряжены. Генриетта прижалась к проволочной ограде настолько близко к нему, насколько может. Маленький чёрный глаз-бусинка изучает меня с головы до ног. Будь я более склонна к фантазиям, решила бы, что её взъерошенные чёрные перья направлены именно на меня за то, что я расстроила её друга.

Сдвинув руку, я переплетаю наши пальцы так, чтобы наши голые ладони плотно прижались друг к другу.

— На следующий день мы рассказали обо всём остальным гражданским и спросили, как, по их мнению, нам следует поступить, — мрачное выражение на его лице настолько не похоже на того Лаки, которого я видела до сих пор, что мне хочется прижаться к нему. — Разумный выход был только один. Они знали, где мы живём, были полны ненависти и хотели заполучить то, что было у нас. У нас не было ресурсов, чтобы держать их в плену, так что… группа хотела, чтобы мы… чтобы мы их ликвидировали, — он сглатывает, затем опускает взгляд на свои ноги. — То есть в этом был смысл. Так было бы безопаснее, понимаешь? Убить их.

Холод просачивается под кожу, и последние слова я почти не слышу. Он сказал «ликвидировать»?

Я делаю вдох. Смогла бы я отпустить тех мужчин, окажись они в моей власти? Зная, что им известно, где я нахожусь и когда буду наиболее уязвима? Зная, что они могут — и, скорее всего, так и сделают — однажды вернуться за мной?

Он замечает выражение моего лица, и его черты смягчаются.

— Мы не смогли этого сделать. Одно дело — убить кого-то в бою, и совсем другое — хладнокровно казнить гражданских, даже тех, кто первым напал на нас. Мы не убийцы, — потирая затылок, он вздыхает. — Мы их изгнали. Не знаю, известно ли тебе это о рейнджерах, но нас довольно серьёзно обучают наблюдению. Мы ясно дали им понять, что им запрещено приближаться к Бристлбруку ближе чем на восемьдесят километров, и потратили недели на установку камер с датчиками движения, дистанционно управляемых камер и всего остального на случай, если они вернутся.

— И они вернулись? — спрашиваю я.

Лаки качает головой.

— Мы видели других и останавливали их, прежде чем они подходили слишком близко. Но нет, те так и не вернулись.

Киваю, обдумывая это, и какое-то время мы молча наблюдаем за животными.

— А что случилось с остальными? С семьями, которые здесь жили, — тихо спрашиваю я.

Лаки пожимает одним плечом, но движение выходит медленным, словно он вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы пошевелиться.

— После этого всё развалилось. Примерно половина оставшихся гражданских решила уйти — как раз те две семьи. Сказали, что мы не можем их защитить, что не готовы делать то, что необходимо. Они хотели попробовать обосноваться где-нибудь самостоятельно, — в его голосе появляется лёгкая горечь. — Дом тяжело это воспринял. Но большинство женщин остались и ещё пара мужчин. Какое-то время всё работало, но потом начались проблемы. Люди не хотели выполнять свою часть работы. Ревность. Кто-то прятал припасы. А потом ещё вся эта история с Хизер и, конечно, драма с Томасом.

Томасом? И это та женщина, о которой они упоминали раньше? Последняя женщина, которая жила здесь? Стараясь говорить как можно небрежнее, я спрашиваю:

— Хизер?

Наконец на губах Лаки снова появляется улыбка.

— Не-а. Это совсем другая история. И не мне её рассказывать. Тебе ещё придётся заслужить право её услышать.

Я надуваю губы, и настроение снова становится легче. Он посмеивается.

— Тогда чья это история? — осторожно спрашиваю я.

— В основном Дома. Отчасти Бо, — он снова становится серьёзным. — Слушай, скажу только, что там было до хрена драмы. Последствия тех отношений сильно ударили по всей нашей группе, уничтожили немало доверия. Так что просто будь с нами пока помягче, ладно? Скоро они сами увидят, что ты другая.

Ну да, совсем не запутанно.