Элис вспомнился волейбольный турнир среди преподавателей. Несколько лет назад студенты добились, чтобы ежегодный выезд кафедры провели в Брайтоне, а не в Инвернессе, и три дня все притворялись, будто естественно чувствуют себя на свежем воздухе; бледные дряблые тела потели под жарким солнцем. Кто-то предложил устроить волейбольный турнир, и преподаватели немедленно раззадорились. В новой обстановке у них проснулся инстинкт физического превосходства. Элис отдала бы что угодно за зелье, которое могло выборочно стереть воспоминание о том, как администратор кафедры кряхтел, отправляя мяч в сетку, или как Хелен Мюррей визжала от восторга, когда ей удавалась хорошая подача. Игра закончилась спором о судействе, а тот — тем, что Хелен швырнула стакан воды в команду соперников. Элис была бесконечно благодарна, что профессор Граймс не играл. Иначе она уже никогда не смогла бы смотреть на него прежними глазами.

— Что они делают? — Питер выглядел ошеломлённым.

Теперь две Тени медленно кружили друг вокруг друга, разведя руки, словно борцы; остальные окружили их и скандировали нечто, чего с воды было не разобрать.

— Да чёрт их знает, — сказала Элспет. — Я раньше совала туда нос, пыталась выяснить. Но они со мной не разговаривают. Единственные Тени, которые со мной не разговаривают. В Гордыне все ужасно болтливы, и даже обитатели Желания могут говорить час-другой, если помахать рукой у них перед носом. А в Алчности они до одури подозрительные. Стоит приблизиться — убегают со всех ног. А потом не успеешь оглянуться, как они уже обстреливают тебя стрелами из коряг. По моей теории, это какая-то проблема коллективного действия и они все могли бы выбраться, если бы только устроили демократическое собрание, но, кажется, им веселее с палками и стрелами… О, берегитесь. — Элспет потянула за верёвки руля.

— Стоит мне подплыть близко, как они начинают швыряться камнями.

Они отошли от берега. Профессор Карпо протянул к ним руку — жалобно, умоляюще. Элспет в ответ пошевелила пальцами.

— Ты часто встречаешь здесь знакомых? — спросила Элис. Она пыталась придумать, как ненавязчиво выяснить, не видела ли Элспет профессора Граймса.

— О да. На самом деле магов здесь гораздо больше, чем можно ожидать.

— И, по твоему опыту, они быстро выбираются?

— Ничего подобного. — Элспет фыркнула. — Маги ужасно плохо проходят через Ад. Понимаешь, они никогда не признают, что сделали что-то дурное. Думают, будто они особенные. Если всё ради исследований, значит, всё оправданно. Только дело ведь никогда не в исследованиях, правда? Всегда в самолюбии, хвастовстве, званиях и именах в строке авторов. Целая иерархия полнейшей чепухи. И они не могут от неё отказаться. Думаю, поэтому годами и возятся в песке. Могли бы в любой момент встать и уйти, но не станут. Не способны всё это бросить. И ради чего? — Элспет невесело рассмеялась.

— Ради дешёвых салонных фокусов? Магия такая хлипкая. Бессмысленная. В настоящем мире никому нет дела до того, чем мы занимаемся. А эти люди жили так, будто простейшие её тайны — вопрос жизни и смерти. Готовы перегрызть друг другу глотки — ради чего? Ради грёбаного кусочка мела?

Последняя фраза прозвучала довольно многозначительно. Элис нервно покосилась на Питера. Но Элспет на них не смотрела — она буравила взглядом извивающиеся тела на берегу.

Питер сказал:

— Не понимаю, зачем тогда тебе возвращаться.

Элспет нахмурилась и прищурила глаза.

— Это что ещё значит?

— Просто… похоже, тебе было бы лучше, ну, переродиться. Не знаю. Если ты так ненавидишь Кембридж.

— Я не ненавидела Кембридж.

— Тогда людей. — Питер теребил пальцами обтрёпанные края рукавов. — Или хотя бы саму систему. Зачем так долго искать Истинное Противоречие, если можно просто уйти дальше? Если возвращаться тебе не к чему?

— Вообще-то у меня всё ещё есть семья. — Голос Элспет стал резким. — У меня были родители. Есть родители. Есть братья и сёстры. У меня всё ещё есть жизнь.

— Нет, да, конечно. — Питер кивнул. — Но если с исследованиями ты покончила, то зачем… В смысле, ты когда-нибудь обдумывала, чем займёшься, когда вернёшься в верхний мир?

— Разумеется, — с убийственным сарказмом сказала Элспет. — Я сяду на улице. Выпью чашку чая — ассама, с большим количеством молока и ложечкой мёда. И съем булочку с корицей. С изюмом.

МИНОВАВ АЛЧНОСТЬ, ОНИ ОБОГНУЛИ МЫС и после длинной полосы пустынного пляжа достигли Круга Гнева.

Данте описывал Гнев как болото Стикса, где обнажённые разгневанные души колотили друг друга и самих себя. Души кипели так яростно, что от их злобы пузырилась поверхность. Читая описание, Элис содрогалась: «И гимн клокочет в глотках у них, / И целиком не вымолвить слова». Впервые поэт, казалось, понял: гнев не всегда обращён наружу, не всегда бушующий, воющий смерч разрушения. Иногда его проглатываешь, как раскалённый уголь. Иногда он обжигает лишь тебя — медленно, изнутри, пока ты не задохнёшься. Элис вспоминала ночи, проведённые без сна: она вновь и вновь перебирала воспоминания, доводя себя до ярости, но та не делала её пламенной, праведной; собственное бессилие лишь душило её. Всё это случилось со мной, думала Элис. Мир несправедлив, и всё равно я ничего не могу изменить. С таким же успехом можно утонуть.

— И что находится в Гневе? — спросил Питер. — Поле для регби?

— На самом деле нет, — сказала Элспет. — После Алчности организованные учреждения, по-моему, начинают распадаться. За Гневом всё становится более классически инфернальным. Разложение психики, бегство от разума — нечто в таком духе. Здесь нужно ступать осторожнее.