Порой сияющая вера учёных естественных наук тревожила Элис. Они создавали вещи, меняли мир. Это была эпоха нескончаемых открытий. Медики создали искусственное человеческое сердце. Астрономы вглядывались в кольца Нептуна; генетики искореняли оспу и сдерживали гепатит B; физики разрабатывали теорию струн; генетики расшифровывали ДНК человека. Казалось, весь мир вращается быстрее, становится сложнее и увлекательнее, а магия увязла в грязи: вместо того чтобы взрывать границы возможного, учёные загоняли себя во всё более узкие кроличьи норы из-за ничтожных разногласий.

Однажды Элис обратилась к профессору Граймсу в поисках утешения. Всё это песок, сказала она; всё ненастоящее, одни слова, краткие вспышки иллюзии — какой в них смысл? Это был один из редких моментов их отношений, когда он дал ей именно то, что требовалось. В конце концов, он был хорошим учителем. Он умел завораживать.

— Шопенгауэр утверждал, что всё искусство носит лишь репрезентативный и аллегорический характер, кроме музыки, которая ближе всего к чистой воле, — сказал он. — Но в наших пентаграммах я нахожу нечто сродни музыке. Не в полной отвлечённости от повседневных явлений, а в способности проникать в самый их центр. На ту сияющую, безоблачную плоскость истины, где всё прочее не имеет значения. Как говорил Гейзенберг, дорогая Элис, современная физика сделала выбор в пользу Платона: мельчайшие единицы материи являются не физическими объектами в обычном понимании, но формами и идеями. И когда ты достигнешь полного господства над этими идеями, когда сможешь удерживать их на ладони, крутить и дразнить по своему желанию, — тогда приблизишься к Богу. Да, работа будет казаться кропотливой. Мелочной, мимолётной, педантичной. Но тем больше причин удвоить рвение и хвататься за каждый драгоценный клочок увиденной истины. — После этих слов Элис уходила с кружащейся головой, в исступлённом восторге от скрытого мира.

Всё было просто: Элис любила свою работу.

Ей мешал только социальный мир, сама институция. Да, он раздражал; да, причинял мучительную боль. Но, в отличие от Элспет, Элис не была готова отказаться от всего. Элспет ошибалась. Смысл существовал. Оставалось нечто, за что стоило сражаться. Элис нашла в облаке символов нечто ценное, не бессмыслицу, и верила в него всем своим существом. Верила по-прежнему. Нужно было лишь пережить остальное.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда Элис проснулась, вокруг ещё было темно. Питер исчез; его одеяло было аккуратно сложено и убрано под полку. Элис поднялась и на цыпочках вышла на верхнюю палубу, где с некоторым облегчением обнаружила Элспет и Питера: они сидели друг напротив друга на носу лодки. Оба молчали, подтянув колени к груди и глядя на воду. Архимед устроился на перилах; его хвост, словно маятник, ходил из стороны в сторону. Кот тоже не сводил глаз с воды и держал одну лапу чуть приподнятой, будто вспоминал, как ловил золотых рыбок.

Элис приблизилась, кутаясь в одеяло. Питер её проигнорировал. Но Элспет встретила её взгляд и склонила голову, словно говоря: Иди к нам.

Стараясь не шуметь, Элис пересекла палубу и села рядом с Элспет. «Нейрат» безмолвно рассекал ночь и скользил по неподвижной воде, не поднимая ни единой ряби. Они словно плыли сквозь космос, над абсолютным ничто.

Элис выросла вдали от больших водоёмов. Однажды в детстве они с родителями собирались сплавиться на надувных кругах по реке возле Сан-Антонио. Семья заблудилась и почти весь день кружила по шоссе. Когда они наконец добрались до реки, солнце уже садилось и большинство семей собирали вещи, чтобы ехать домой. Родители ещё решали, остаться или уехать, когда вдруг раздался резкий крик. Люди на берегу заметались, и в конце концов выяснилось: маленькую девочку унесло вниз по течению. Река была мелкой, всего по пояс, но быстрой, а в сгущавшихся сумерках разглядеть что-либо было трудно. Крики усилились. Элис слышала плеск — взрослые прыгали в воду. Мать загнала их всех обратно в машину. Утонула ли та девочка, они так и не узнали; Элис помнила лишь, как уезжала, прижав лицо к стеклу и всматриваясь в берег в надежде увидеть над водой маленькую голову.

С тех пор она боялась плавать. Никогда не ездила с друзьями на пляж. В Кембридже Элис жила у реки Кем — более смирной реки не найти. И всё равно боялась: после полуночи, переходя мост, она видела, какой тёмной та становилась, как легко могла проглотить всё, что приблизится. В последнее время мысли часто уносило к возможности прыгнуть. Будет ли она барахтаться? Или просто опустится на дно и исчезнет? В воде было нечто притягательное: способность поглощать, одновременно уничтожая и вбирая в целое.