Питер понимал. Элис видела чистое, безмятежное блаженство на его лице, когда он стоял у доски и так быстро выписывал уравнения, что она боялась: запястье сведёт судорогой. Сосредоточение было настолько глубоким, что вывести его из этого состояния не получилось бы при всём желании — да и кому захотелось бы? Наблюдать за яростной работой разума было слишком прекрасно.

Впрочем, всё не сводилось к претенциозному аскетизму. Бывали и хорошие вечера. Элис вспоминала встречу в конце семестра на первом курсе: они собрались в местной пиццерии и заказали на всех огромную «Маргариту» на закваске. В тот вечер пришёл даже Питер, и все, включая Элис, так обрадовались его появлению, что никто не спросил, почему за семестр он уже раз двенадцать их продинамил. Они начали спорить о диалектах и надёжности региональных исследований, затем перешли к тому, чем пристальное чтение отличается от дальнего и имеет ли смысл добавлять третий критерий — среднее чтение.

Никогда ещё Элис не испытывала такой нежности к однокурсникам, как в тот вечер. Помогло отсутствие преподавателей и то, что все немного выпили и больше не старались произвести правильное впечатление. Они получили свободу ошибаться, а значит — свободу валять дурака. И дурака валяли вовсю. Чем ноумены Канта отличаются от форм Платона? Каково точное определение сэндвича и остаётся ли он сэндвичем, если есть его вертикально? Достаточно ли требования горизонтальности, чтобы исключить тако? И вообще, где инопланетяне? От инопланетян перешли к аристотелевской схеме космической физики: земля, вода, воздух, звёзды, расходившиеся наружу от центра, словно скорлупки, а над всем этим — небесное тело. «Небесный космический червь», как назвала его Мишель, потому что куда забавнее было вообразить, будто это огромное вращающееся, извивающееся существо приводит в движение все нижние оболочки, очень напряжённо думая о Боге, неподвижном перводвигателе.

В какой-то момент Питер и Мишель принялись спорить о довольно сомнительной теории личности, выдвинутой Мишель. Согласно ей, люди умирали, когда засыпали, а просыпались уже новыми версиями себя — связанными с прежним человеком, но всё же не вполне им. Сознание не может делать перерывов, утверждала Мишель; засыпаешь — и тебе конец.

— А как же сны? — спросил Питер. — Кто их видит?

— Полусознание, — настаивала Мишель. — Душа, которая ни жива ни мертва. Отпечаток. Эйдолон.

Питер счёл это абсурдом, Белинда — романтикой, и все по очереди принялись разбирать последствия, пока разговор резко не свернул к вопросу, допустимо ли заниматься сексом с поездами, особенно если это нарушает учение Аристотеля о том, что вещи следует использовать по назначению. («А как же люди, которые мастурбируют зубными щётками?» — поинтересовалась Мишель, отчего Белинда покраснела.) Затем они стали выяснять, при каких именно обстоятельствах человек мог бы, если захочет, заняться сексом с поездом. Почему-то эта тема оказалась неисчерпаемой, и голоса становились всё громче. В какой-то момент Белинда и Мишель вскочили и стали перекрикиваться через стол.

Элис сидела, обхватив кружку пива, смотрела на них и была так счастлива, что могла расплакаться.

Здесь было её место. Здесь она могла высказывать мысли, честно говорить, куда забрёл её разум, и никто не смотрел на неё как на сумасшедшую. Всю жизнь Элис неуклюже пробиралась сквозь общение, словно единственная актриса, забывшая заглянуть в сценарий. Была странной, проблемной, той, рядом с кем никто не хотел сидеть. Но здесь странными были все. Здесь никто не наказывал за чрезмерную увлечённость, за слишком глубокие мысли. Здесь можно было прыгнуть в любую кроличью нору, и остальные с радостью прорыли бы ход следом.

И нет, возможно, их споры в пивной не принадлежали к области чистой истины, о которой так любил разглагольствовать профессор Граймс. Возможно, эти открытия не изменили бы мир ни для кого, кроме людей с сильным сексуальным влечением к поездам. Но разве это не было хотя бы тренировкой для чего-то похожего? Радоваться акробатике мысли — не манипулировать языком ради низменной личной выгоды, как стоики, а затачивать инструменты перед настоящими раскопками. Какое наслаждение могло сравниться с этим? Ради чего ещё вообще жить?

Было время, когда Элис ощущала эту энергию повсюду, с каждым встречным. Тогда её жизнь воплощала платоновский идеал университета. И Элис намеренно оставалась наивной: в таком месте, как Кембридж, счастливее всего был наивный разум, открытый детскому восторгу. Ей нравилось скользить от разговора к разговору в трапезной, слушать, впитывать воодушевление, задавать простые вопросы и получать ослепительно сложные ответы. Она любила всех собеседников. Литературоведа-компаративиста, который скрупулёзно описывал теорию динамической эквивалентности Юджина Найды и её созвучие традиционной китайской теории перевода. Палеонтологов, рассуждавших о только что найденном в Суррее полном скелете динозавра и о том, действительно ли динозавров погубил астероид. Милых мальчиков с кафедры математики, которые радостно хохотали над штуками под названием «узлы» и «многообразия».