Она замерцала и, будто желая похвастаться, на короткое время стала ещё плотнее. Дымчатая вуаль исчезла. Щёки обрели цвет, волосы — блеск, а у ног застыла тень.

Элис моргнула и опустила взгляд. Попыталась сосредоточиться на собственном дыме, на том, как он клубился и растекался. Смотреть прямо на Элспет было трудно. Элис ненавидела, как больно било это сходство. Как ни разбирай, невозможно было избавиться от ясного осознания: Элспет похожа на неё. До чего же они обе были ходячим клише. Хрупкие брюнетки, печальные девушки с сигаретами. Элис задумалась. Что в них было такого привлекательного?

— Можно тебя кое о чём спросить?

— Конечно, — ответила Элспет. — Ты хочешь знать, почему я покончила с собой.

— Как ты… Прости, это невежливо.

— Нет, я не возражаю. Многие Тени спрашивали. А зачем это тебе? — Элспет склонила голову набок. — Часто думаешь о самоубийстве?

Элис поразила её прямота. Элспет смотрела на неё серьёзно и ждала ответа.

Ну какой смысл притворяться? Разумеется, Элис было интересно. Не станет ли ей после смерти лучше? Ей часто казалось, что да, но в пользу этой мысли имелись лишь косвенные свидетельства, а большинство тех, кто проверил, комментариев дать уже не могли.

— Бывало. Раз или два. Наверное… эти мысли занимают меня чаще, чем хотелось бы. Конечно, я не… Впрочем, не знаю. Не уверена, о чём спрашиваю.

— Ты хочешь понять, где проходит граница, — без осуждения сказала Элспет. — Узнать, в какой момент лёгкая тоска превращается в мысль, что ты не слишком расстроишься, если тебя собьёт автобус, а та — в намерение связать петлю и выбить из-под себя стул. Так?

— Я… наверное, да. — Элис прежде никогда не говорила этого вслух, и ей стало страшно услышать собственные мысли из чужих уст. Страшно оттого, что кто-то другой думал в точности то же самое про автобус.

— Прости. Не стоило спрашивать.

— Нет, всё в порядке, — сказала Элспет. — Многие хотят знать. Раньше я слышала их из Павильона. Все только об этом и говорили: почему она это сделала, бла-бла-бла. — Она стряхнула с сигареты пепел и искоса взглянула на Элис.

— Кто твой научный руководитель?

Элис сочла благоразумным солгать.

— Хелен Мюррей.

— И она осложняет тебе жизнь?

— Немного.

— Хм. Видишь ли, моим научным руководителем был Джейкоб Граймс. Уверена, ты о нём слышала.

— Кто же не слышал. — Набравшись смелости, Элис спросила:

— И это он тебя довёл?

— Прошу тебя, нет. — Элспет фыркнула. — Не хочу приписывать ему настолько значительную роль хоть в чём-нибудь.

— Тогда почему?

— Начнём с того, почему нет. Полагаю, тебе сказали, будто я сдалась, потому что была посредственностью. Ты такое слышала?

Элис и правда решила, что Элспет, возможно, просто недоставало таланта. Так было легче всё переварить. Ведь сама Элис бездарностью не была, а значит, с ней подобного произойти не могло. Депрессия с суицидальными мыслями — лишь крайняя форма провала, который, в свою очередь, был признаком несостоятельности. Обладая достаточной силой воли, человек, очевидно, не стал бы думать о самоубийстве. Вслух Элис этого не сказала.

— Они… в общем, говорили мало, — произнесла она. — Всё было как-то… э-э… не для чужих ушей.

— Ну конечно. — Элспет фыркнула. — Знаешь, я гений. На первом и втором курсах получила все медали по математике и логике. До меня этого не удавалось никому. Шансы на успех у меня были не хуже, чем у любого другого. Ты должна понять.

Элспет явно было очень важно, чтобы Элис признала её ум. Элис энергично закивала.

— Конечно.

— Всё это оказалось полнейшим фарсом, — сказала Элспет. — Однажды всё вдруг показалось мне настолько глупым, что я уже не могла перестать смеяться. Символическая система рухнула. Пишешь хорошую статью — тебе отказывают, потому что у рецензента был плохой день. Идеально подходишь для должности — проигрываешь крестнику председателя комиссии. Получишь работу — лучше не становится. Ты хоть представляешь, скольким отказывают в постоянной должности, потому что кто-то когда-то решил, будто они нагрубили на вечеринке? То есть, какой во всём этом грёбаный смысл? Я больше не могла поддерживать этот спектакль, но и ничего другого ценным не считала, поэтому просто положила всему конец. Мне стало наплевать. А тем временем он… — Её лицо потемнело.

— То есть причиной был не он. Не он. Я отказываюсь приписывать ему такую заслугу. Он был лишь симптомом, понимаешь? Чтобы осознать это, мне потребовались годы. Каждый раз, когда он на меня кричал, разбирал по косточкам или унижал перед другими студентами, весь символический порядок словно сходился в одной точке. Это произвольная игра для эгоистов и нарциссов, где издевательства принимают за силу. И он был совершенным воплощением системного абсурда.

— То есть он плохо с тобой обращался.