— Он обращался со мной как с собакой. — Голос Элспет стал хрупким. — Для него это была игра: сколько я выдержу, прежде чем перестану приползать обратно. Я вложила каждую частицу себя в его дурацкие игры. И раньше подыгрывала, потому что думала: Что ж, по крайней мере награда будет огромной. Упорство окупается. А потом поняла, что награды не будет. Что уже слишком поздно и выхода нет.

Ага, подумала Элис. Вот где проходила граница между ними. Выход был. Элис знала, потому что сама в совершенстве освоила эту игру. Нужно научиться читать его настроение. Льстить, когда он набрасывался; унижаться, когда требовал извинений. Не так уж трудно, если пожертвовать достоинством. От этого открытия Элис ощутила огромное облегчение. Ей не придётся идти путём Элспет. Она крепче. Она хотела этого сильнее.

— И маг-то он не такой великий, — продолжила Элспет, размахивая сигаретой. — Вот что хуже всего. Может, всё это хоть чего-нибудь стоило бы, окажись он в самом деле величайшим магом нашего времени. Но он такой же бездарный халтурщик, как остальные.

— Что ты имеешь в виду?

— Знаешь, как говорят: лучшие работы создают в молодости. Да, в пятидесятые он гремел вместе с Расселом и прочими. Хорошо, вся эта военная история. Орден Британской империи, что угодно, возможно, он и правда спас всех нас от немцев. Но важной статьи у него не выходило десятилетиями. Теперь он лишь бездумно ставит на всём печать одобрения.

— Это несправедливо, — сказала Элис.

Элспет склонила голову набок.

— Да?

— С тех пор он совершил несколько поразительных открытий. — Элис охватило яростное желание защитить его, хотя рассудком она понимала: профессор Граймс в её защите не нуждается. Она знала о его недостатках. Просто не хотела слышать о них от Элспет. Для Элис было важно, чтобы профессор Граймс оставался только её демоном и больше ничьим. Кроме того, если уж его критиковать, следовало опираться на верные факты.

— Он исследует память и непостоянство. Это намного лучше ранних работ, эти исследования по-настоящему определяют развитие всей области.

Губа Элспет презрительно изогнулась.

— Как скажешь.

— Просто публикация требует больше времени, — сказала Элис. — Великое нельзя торопить.

— Поверю тебе на слово, — сухо ответила Элспет. — В конце концов, откуда мне знать.

Некоторое время они молча стояли. Элис знала такое молчание: настороженная тишина, возникавшая всякий раз, когда в академической среде встречались две женщины. Каждая оценивала другую. Между ними повисли одни и те же вопросы: Эта юбка не слишком тесная? Как ты сюда попала? И чего тебе это стоило?

Неожиданно Элспет спросила:

— На вступительных экзаменах вам давали задачу о самоистязателе?

Элис покачала головой.

— Полагаю, теперь она вышла из моды. Ну конечно. — Элспет глубоко затянулась, затем выдохнула, и вся голова скрылась в облаке дыма. Она понеслась дальше.

— Это задача о транзитивности и рациональном принятии решений. Условия такие: допустим, на тебя надевают устройство, которое пытает, повышая силу боли крошечными приращениями — настолько крошечными, что ты их даже не замечаешь. Регулятор можно только прибавлять, убавить нельзя. Каждый день ты можешь повернуть его на одно деление и получить за это десять тысяч долларов. Поэтому каждый день — ведь разницы в боли ты не заметишь — очевидно, следует прибавлять и брать десять тысяч. Пока однажды тебя не охватит нестерпимая боль, а пути назад уже не будет. Но даже тогда прибавлять дальше всё равно рационально: изменения не почувствуешь, а десять тысяч долларов слишком заманчивы. Как мы дошли до этого? Какая ошибка в принятии решений привела нас сюда?

— Задача о лягушке в кипятке, — сказала Элис.

— Именно, — подтвердила Элспет. — У задачи о самоистязателе множество решений. Например, рационально заранее установить для себя предел. Или попросить друга вовремя тебя остановить. Но Кембридж не даёт ни того ни другого. Он лишь заставляет снова поворачивать регулятор. Ещё, ещё и ещё. Всё поле зрения постепенно сужается. Остаются только награда и регулятор. Пока однажды мой регулятор не сломался. — Она пожала плечами.

— Вот, собственно, и всё. Однажды я вообще перестала что-либо чувствовать. Боль больше ничем не отличалась от удовольствия. Всё слилось в одну массу. Ничто не имело значения. И лишь когда я оказалась здесь, когда была уже, блядь, мертва, всё снова обрело значение.

— Понятно, — сказала Элис. — Кажется, я понимаю. — Она не понимала. Элис могла поверить в оцепенение, о котором говорила Элспет, но её собственная проблема заключалась не в этом. Она чувствовала слишком много, боль была слишком сильной, забыть ничего не удавалось, сдержать мысли — тоже, и потому ей нужно было заставить всё это прекратиться.

— Я так и думала. — Лицо Элспет смягчилось, и она оглядела Элис с ног до головы, словно подтверждая диагноз.

— По тебе видно.

— Что видно?

— Не хочу показаться грубой, но с тобой ведь полный пиздец, да?