К великому удивлению Элис, к утру Архимед всё ещё оставался с ними. Она подозревала, что коту нужны лишь живые щиты, но жаловаться не приходилось. У кошек было множество талантов, и один из них — находить дорогу. Когда с завтраком было покончено (Архимед потребовал и съел пугающее количество лембаса, размоченного в чае), кот промаршировал несколько шагов вперёд, подняв хвост торчком, и выжидающе оглянулся.

— Во Второй круг? — спросила Элис.

Архимед моргнул, словно говоря: А куда же ещё?

— До него далеко?

Архимед повернулся к ней задом.

— Радуешься? — спросил Питер, пока они сворачивали лагерь.

— С какой стати?

— Ну как же — Круг Желания. — Он пошевелил пальцами. — Грязная похоть. Не хочешь повстречать Иезавель? Вирсавию?

Элис фыркнула.

— Думаешь, Желание — сплошные бордели?

— По сравнению с дюнами это хотя бы развлечение. — Он застегнул рюкзак и поднялся. — А что там ждёт тебя?

Элис надела свой рюкзак, уловила запах собственных подмышек и поморщилась.

— Я была бы рада горячему душу.

Желание ставило перед тартарологами любопытную загадку: большинство считало Второй круг необычно снисходительным по сравнению с остальными. Именно Данте предположил, что похоть — грех «преступников плоти» — относится к менее тяжким: это невоздержанность, слабость воли, а не сознательная злоба по отношению к другим. Виновные в похоти подчинили разум аппетиту. Круг Данте был полон влюблённых — взаимно потакающих себе размазней, чья покорность страсти вредила лишь им самим. По этой причине многие тартарологи утверждали, что наказанием в Круге Желания, который, согласно большинству источников, охватывал и похоть, и чревоугодие, была сама зависимость — одновременно побуждение утолять аппетит и источник страдания. Желание заманивало соблазнами и вынуждало тебя самого причинять себе боль. Во всех прочих кругах узников удерживали запертые двери, сложные испытания и мстительные божества; в Желании ты держал себя взаперти сам.

Свидетельства странников подтверждали эту теорию. Христианский исследователь Джон Бэнкрофт описывал Желание как ложное подобие рая, где наказанием служит искушение. Уступишь, предашься наслаждениям — и уже никогда не сможешь уйти. Он писал: Три дня я покоился на грудях и бёдрах, курил и пил среди Лотофагов. Лишь одним усилием воли сумел я покинуть их сладостное общество. О, как плакали по мне эти бедные женщины, и как плакал я при расставании! Но они знали, что я дал клятву исполнить божественную миссию, и согласились отпустить меня. После чего он ещё несколько страниц распространялся о грудях и бёдрах, на которых покоился.

— Его там не будет, — сказала Элис. У профессора Граймса было множество недостатков. Потакание аппетитам к ним не относилось; более дисциплинированного человека она не встречала. — Мы только потеряем время.

— Но проверить всё равно придётся.

— А если мы попадёмся?

— Не попадёмся, — весело ответил Питер, шагая за нетерпеливым Архимедом. — Мы — люди исключительной нравственной стойкости.

ВСЕ УЧЁНЫЕ, КОТОРЫХ ЭЛИС ЗНАЛА В Кембридже, очень гордились тем, что отвергали свои желания. Это на других кафедрах были одержимые сексом, наркоманы, алкоголики и гурманы. На кафедре аналитической магии грубые чувственные наслаждения презирали как помеху для жизни разума. Все любили притворяться, будто за пределами исследований не существуют и их земные тела ничего не хотят. Никто не признавался, что смотрит телевизор. Никто не следил за поп-культурой. Никто не говорил преподавателям, что ходит на свидания (признать себя существом, способным заниматься сексом, — какой стыд!). Те немногие, кто состоял в браке, упоминали жён и детей, ужасно смущаясь, и только затем, чтобы заверить скептиков: жёны занимаются детьми. Никто не признавался даже в том, что ему нравится вкус еды, — возможно, поэтому на кафедральных мероприятиях подавали одни йоркширские пудинги со вкусом песка.

Допускались лишь те увлечения, которые так или иначе закаляли ум и тело для долгих занятий. Шахматы были обязательны. Неспешные прогулки считались приемлемыми. Особенно одобряли марафоны, поскольку они демонстрировали дисциплину и сосредоточенность ума. Ходили слухи, что профессор Хелен Мюррей может часами бежать, слушая лишь оперы, которые проигрывает у себя в голове. Да, досуг ради самосовершенствования разрешался. Но удовольствие ради самого удовольствия — какая бесполезность, какой позор.

Профессор Граймс довёл аскетизм до крайнего фанатизма. Эту лекцию Граймс прочёл им в первый год, когда они ещё были достаточно глупы, чтобы полагать, будто смогут найти время на сон или походы в кино.

— Учиться — самое богоподобное, что доступно человеку, — говорил он. — Люди, в отличие от животных, рождаются наделёнными разумом. Это возвышает нас над зверями и приближает к Богу. Поэтому, как говорит Аристотель, мы должны стремиться к бессмертию и делать всё, чтобы жить в согласии с высшим своим началом. Существует лишь жизнь разума. Всё остальное — вырождение, плоть, грязь.