Почему они не могли просто уйти? Элис не понимала. Никогда не понимала этого грубого, телесного желания. Да, самые простые удовольствия были ей знакомы, но она никогда не испытывала такой физической жажды, чтобы та подавила разум. Её поражало, что во всех историях герои то и дело позволяли городам погибнуть, лишь бы потереться своими причиндалами о кого-то другого. Давид потерял царство из-за Вирсавии, греки всем пожертвовали из-за Елены, а великий доктор Фауст, получив в своё распоряжение Мефистофеля, захотел употребить новые силы лишь на то, чтобы соблазнить Гретхен. Секс не был благородным желанием — всего лишь унизительной капитуляцией. Элис знала: существует и подлинная тоска, но для неё та не имела почти ничего общего с неуклюжей механикой тел — сталкивающимися зубами и щетиной словно наждак, грубыми руками и дурным дыханием. Они казались ей двумя разными мирами. Но Элис так и не научилась сублимировать это смутное, жгучее желание — влечение, охватывавшее всё тело и острее всего возникавшее, когда она смотрела на…

— Господи, — сказал Питер. — Этому конца не видно.

Идти дальше и заглядывать в комнаты становилось всё тяжелее; тяжелее было и дышать. Гул ламп, плесень и сырость давили так сильно, что наконец Элис не выдержала.

— Его здесь нет. — Она остановилась. — Давай выйдем и пройдёмся вокруг здания.

— Я думал, ты хотела проверить каждый круг, — сказал Питер.

— Ну, мы проверили.

— Мы здесь всего час…

— Этого достаточно. Его здесь нет.

— О Гордыне ты говорила то же самое.

— Потому что это правда. — Элис шмыгнула носом. — Его здесь нет. Он лучше этого…

— Откуда ты знаешь?

— Потому что всё это так жалко! — Голова у неё странно кружилась. Элис не понимала, почему грудь сжимается, почему так трудно вдохнуть. — Низко, омерзительно… Его здесь не будет: что бы он ни совершил, до такого он не опустился…

— Не думаю. — Голос Питера вдруг стал непривычно холодным. — Вероятность, что он здесь, очень велика.

— Чепуха.

— Ты о нём слишком высокого мнения.

— Это не комплимент. — Элис скрестила руки. — Похоть — грех невоздержанности. Это слабость воли. Ты только посмотри вокруг. Кем бы ни был Граймс, воля у него слабой не была.

— Господи. — Снова этот холодный тон. Он сбивал Элис с толку: она никогда не видела Питера таким и не понимала, почему тот так сердится. — Ну же, продолжай петь ему дифирамбы.

— Я просто боюсь терять время, — сказала она. — Только и всего. Мы увидели достаточно, это на него не похоже, а я устала идти по этому дурацкому…

Питер вскинул ладонь. Этот понятный во всём мире жест говорил: Замолчи. Элис уже собиралась возмутиться, но Питер указал на дверь дальше по коридору. Из-за неё доносились тихие, приглушённые звуки — крики? Вопли? Питер склонил голову набок и крайне многозначительно приподнял брови. Поднёс палец к губам, подкрался ближе и жестом позвал Элис за собой.

— Не надо. — Элис охватил инстинктивный ужас. — Пожалуйста, Питер, не надо…

— Но там что-то есть! — воскликнул он и ускорил шаг. — Там кто-то есть.

Приглушённые голоса стали громче. Питер подбежал к двери и распахнул её.

За дверью оказался кабинет. А в кабинете две Тени слились в жарких объятиях; их лица были размыты и неясны — в сущности, размыты и забыты были все составляющие их существования, кроме ярко-красных гениталий. Ни одна не обратила внимания на Элис и Питера. Одна Тень перегнула другую через письменный стол в позе, казавшейся ужасно неудобной, но обе с отчаянной яростью продолжали своё дело и выли так громко, что дрожали стены:

— О! О! О!

Неужели всякий секс так пошл? Элис застыла и смотрела, как ритмичное движение выжигает себя в памяти: мокрое, скользкое чавканье; пульсация и биение увеличенных, преувеличенных органов — единственной чёткой черты Теней, забывших всё остальное. Затем это зрелище наложилось на каждое из прежних воспоминаний, на каждое прикосновение, на каждый миг, когда Элис приближалась к чужому желающему телу. Сплошные потребность, навязчивость, удовлетворение; в конце оставались одни тела, груды женской плоти, поданные как свинина, растопыренные пальцы Мэрилин Монро, Джессика Рэббит, подпрыгивающие груди. Иезавель, разодетая в пух и прах, высовывается из окна, собаки грызут её плоть. Диджеи смеются, заголовки проносятся мимо. Ебучие кролики, ебутся как кролики, отбойный молоток, кувалда, железо входит в плоть, игла, мел и чернила, внутрь и наружу, внутрь и наружу, и всё завершается хваткой, сжатием, вздохом. Элис попыталась повторить катехизис, собрать всё обратно, но ничего не получалось; видения продолжали раскручиваться, это происходило снова. Она была так далеко. Тело ей не принадлежало; Элис уносило назад, она вытекала из себя. Потянулась к лестнице, но лестницы не было…

Питер отшатнулся так резко, что налетел на Элис.

— Это был не он. — Питер истерически хихикнул. — Я просто… Я подумал…

Элис попятилась.