— Ты в порядке? — Он протянул руку, чтобы коснуться её, но Элис отбила её. В эту минуту она не выносила его присутствия — вообще ничьего присутствия. Если кто-то подойдёт ближе, она закричит.

Он снова протянул руку.

— Ты как-то странно дышишь.

Элис рванула мимо него по коридору. В животе мучительно скрутило. Питер побежал следом. Элис упёрлась ладонями в первую попавшуюся дверь наружу и распахнула её, вываливаясь обратно в бурю. Мир накренился, земля метнулась навстречу, и Питер успел подхватить Элис в тот миг, когда она согнулась и её вырвало.

— ЧЕГО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО? — ПРОФЕССОР Граймс однажды спросил её.

Они сидели в приморском кафе в Венеции, пьяные от победы и апероль-шприцев, разомлевшие под полуденным солнцем. Это был их первый день в городе. Они только что вернулись из недельного похода по меловым залежам Вена-дель-Джессо вместе с представителями Итальянской академии магии и теперь загорели и приятно устали.

Профессор Граймс всё чаще переходил на загадки и софизмы, а захмелевшая Элис легко отвечала в тон, говоря ровно столько, чтобы он продолжал. Она любила, когда он просто рассуждал вслух — без усилий выдавал глубокие мысли и ни капли не стеснялся. Любила наблюдать, как он воспринимает мир, слушать самые сумбурные, ещё не сложившиеся его идеи. Так Элис находила подсказки, как подражать ему, как выстроить по его образцу жизнь и карьеру. Она понимала, насколько глупо надеяться занять в мире столько же места, сколько занимал он, ведь окружающие воспринимали их совсем по-разному. Но разве нельзя хотя бы напоминать людям, кто её научный руководитель? В нужных кругах академическая родословная значила так много. И в то время Элис всей душой хотела лишь одного: чтобы люди помнили — она его эхо.

— Ничего, — ответила Элис, стараясь блеснуть остроумием. — Я живу как истинная эстетка.

— Очень смешно. Но чего ты хочешь, Ло?

— Успеха. — Она покрутила бокал. — Хочу должность, собственную лабораторию и несколько книг со своим именем на обложке. Хочу ваш кабинет и своё имя на двери, — добавила Элис в надежде рассмешить его.

Но лицо его оставалось совершенно серьёзным.

— Всё это побочные плоды желания. Чего ты хочешь?

— Я именно этого и хочу.

— Нет. — Он протянул руку, схватил её за запястье и стиснул с неожиданной силой. Элис поморщилась, но не вскрикнула. Она скорее изумилась, чем испытала боль, и застыла, как олень перед фарами, сосредоточив все чувства на том, что он сделает дальше. С профессором Граймсом никогда нельзя было знать заранее.

— Подумай о том, что не даёт тебе спать по ночам, — сказал он. — Что горит у тебя внутри? Что движет каждым твоим поступком? Ради чего ты встаёшь по утрам?

От всей силы его внимания Элис словно опьянела и отчаянно хотела ответить правильно. Но понятия не имела, каким должен быть этот ответ.

— Это должна быть сама работа, — сказал он. Глаза его блестели от выпивки и неуютно пристального внимания. Элис больше не могла выдерживать этот взгляд: пришлось моргнуть и отвернуться. — Удовольствие от анализа. Ты должна любить вскрывать вещи, чтобы увидеть, из чего они состоят. Поездки и вечеринки — это приятно, Ло, но нельзя слишком ими наслаждаться, иначе они отвлекут тебя. Надо парить над всем этим. Тобой должна двигать истина и только истина. Она должна тебя пожирать.

Ей хотелось сказать: «Да. Именно так я и чувствую».

Но это было неправдой, и Элис не могла сформулировать ответ именно так. Она не могла назвать ни одного исследовательского вопроса, который побуждал бы её так сильно, как он ожидал. В ту минуту Элис не могла вспомнить, почему её исследования — скучные маленькие работы о лингвистических головоломках — вообще имели значение. И даже если бы она не захмелела от просекко, ей всё равно не хватило бы слов, чтобы разобрать сложный поток страха и желания, который поднимал её до рассвета и удерживал в лаборатории допоздна.

Ранее на той неделе он выступил с лекцией перед Итальянской академией магии в Риме — престижное приглашение, именная лекция, которая проводилась лишь раз в три года и на которую слетались учёные со всего мира. Элис сидела в первом ряду, дрожа от гордости, пока Граймс удерживал неослабное внимание самой взыскательной публики в мире, пока из его уст лились безупречные, стройные абзацы, а идеи повисали в воздухе, словно сияющие маяки. Неважно, что она уже всё это слышала, что именно она печатала текст и выстраивала его в хоть сколько-нибудь осмысленную структуру. Казалось, Элис впервые слышит эти мысли, впервые постигает их значение. Перед слушателями раскинулся мир возможностей, а профессор спустился к ним с гор как пророк, чтобы всё озарить.

Тогда Элис подумала: Я хочу этого. Я так отчаянно этого хочу. Но чего — этого?