Из угла, держа в руках золотой кубок, шаркающей походкой вышла Тень. Она двигалась прямо к ним. Элис напряглась, внезапно испугавшись. Но Тень направлялась к фонтану.

— Простите, — сказала Элис.

— Здравствуйте, — сказал Питер. — Вы случайно не видели, проходил ли здесь кто-нибудь новый? Высокий мужчина в чёрном?

Тень проигнорировала обоих. Молча наполнила кубок из фонтана, сделала долгий глоток густой тёмной жидкости и побрела обратно к коридору, откуда пришла. Она вошла в первую комнату справа, и дверь за ней закрылась.

Элис и Питер осторожно последовали за ней. За углом тянулся бесконечный коридор, похожий на студенческое общежитие: по обе стороны — одинаковые комнаты без окон. Некоторые двери были закрыты. Многие — нет. Они остались приоткрытыми, и Элис с Питером заглядывали в каждую по пути. В каждой комнате находилось по одной Тени. Одна лежала на спине, засунув руки в брюки. Другая курила трубку в таком густом и едком табачном дыму, что, проходя мимо, Элис закашлялась. Третья сидела на полу, скрестив ноги и закрыв глаза, и медленно потягивала из такого же золотого кубка, какой они только что видели. Когда Элис и Питер заглядывали внутрь, никто не поднимал головы. Никто словно вообще не замечал окружающего.

Несколько дверей спустя они услышали громкое сопение. В углу над столом сгорбилась Тень. Она подносила книги к самому носу и с каждым перевёрнутым листом обнюхивала корешок сверху донизу, закатывая от удовольствия глаза.

— Не будем мешать. — Питер схватил Элис за запястье и потащил дальше по коридору.

— Что это было? — прошипела она. — Что он делал?

— Ты никогда не нюхала книги?

— Не вот так!

— А запах приятный, — сказал Питер. — Наверное, дело в переплёте. Как будто… клей, не знаю. Древесная стружка. Я его понимаю.

Элис пробормотала:

— А я бы просто оставила это при себе.

Дальше тянулось всё то же самое: Тень за Тенью свободно сидели в своих камерах, механически повторяя одно-единственное действие. Проходя мимо, Элис всматривалась в каждое лицо, выискивала хмурый взгляд профессора Граймса, но видела лишь пустые, смутно довольные взоры. Через некоторое время смотреть стало тяжело. Все эти одинаковые выражения самодовольства. Контуры некоторых Теней будто стирались, лица по краям расплывались и смазывались. У одних, казалось, не было глаз. У других не различались рты, уши или руки: всё, что не требовалось для влечения и его немедленного удовлетворения, исчезло. Они были заперты в бесконечном навязчивом круге наедине с собой, повторяя действие, которое, по всей видимости, либо никогда не приносило полного удовлетворения, либо было настолько приятным, что они продолжали снова и снова.

Всё это место пропиталось атмосферой разложения. Коридор одновременно пах чем-то гнилым и антисептическим — будто разложившуюся плоть опрыскали медицинским спиртом; тусклые лампы трещали и гудели. Стены покрывали трещины и плесень, вдоль пятен тянулись вереницы муравьёв. Всё было настолько омерзительно, что Элис мучилась от невозможности заставить Тени просто остановиться, оглядеться и бежать отсюда. Ей хотелось завопить: Прекратите. Бросьте это, уходите! Но у половины Теней даже ушей не было. Если она закричит, услышат ли они?

Они с Питером давно замолчали. Подглядывать за чужими зависимостями, делая вид, что ничто увиденное их совершенно не возбуждает, становилось всё более неловко. Элис чувствовала себя обнажённой, выставленной напоказ. Казалось, её испытывают, наблюдают, не пробудит ли какое-нибудь из этих искушений похожий интерес в ней самой. Тебе нравятся ступни? Нравятся куклы? Нравятся твёрдые деревянные предметы?

Интересно, чего желал Питер, думала Элис. Вероятно, ничего. Питер родился с серебряной ложкой во рту, ни в чём никогда не нуждался. Но это был не тот смысл слова «желать». Желание и нужда — разные вещи, и Элис хотелось знать, чего Питер жаждет, от чего у него подкашиваются колени, потому что тогда она хотя бы поняла бы, есть ли у него вообще слабые места. Здесь, однако, выражение его лица ни разу не изменилось. Он хранил невозмутимость и оглядывался лишь с клиническим, слегка снисходительным любопытством. Святого Петра невозможно было искусить.

Предметы страсти становились всё нелепее. Они видели Теней, делавших минет собакам, лизавших классные доски, извивавшихся на постелях из женских трусиков; Теней, в забытьи ливших вино, Теней, содрогавшихся над завитками дыма. Одна Тень мерила шагами комнату и бормотала Спасибо, спасибо, пока трещавшие механизмы проигрывали запись стандартных аплодисментов. Теперь смешного здесь не было и в помине: в отличие от эффектных соблазнов на картинах Босха, зрелище в этих камерах вызывало лишь тоску и тошноту. Слишком много тела: хриплые стоны, шлепки, лизание и чавканье; тела, пронзённые иглами, тела, давящиеся едой, вином; повсюду тела — даже не тела целиком, а тянущиеся органы; работающие рты, мечущиеся глаза и хватающие руки, брошенные разумом, потерянные в аппетите.