— С определенной точки зрения это огромная свобода — освободиться от обычных человеческих желаний и отвлекающих мелочей. Я когда-то знал великого математика — Ирене Фульменсио. Замечательная женщина. Мы встретились в Венесуэле; она никогда не покидала родного города. Детская болезнь сделала её калекой, и она проводила дни в размышлениях, прикованная к постели. Жила в мире идей. Больше ни о чем не думала. Она могла не думать больше ни о чем. Её разум вознесся до чистой абстракции — тело стало чем-то второстепенным. Поистине великое освобождение.

Питер был слишком ошеломлен, чтобы объяснить: его болезнь как раз ни на миг не позволяла забыть о собственной телесности.

— В любом случае найми студента бакалавриата писать под диктовку, если и правда не можешь встать с постели. — Профессор Граймс снова повернулся к столу. — Видит бог, платят тебе достаточно.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАТЬ ХУЖЕ, ВСЕ НЕМНОГО наладилось — как обычно и бывает. Несколько недель стероиды, казалось, действовали и воспаление спадало; за это время Питер работал как проклятый, наверстывая упущенное. Допроверил последние студенческие работы. Подарил Белинде букет в знак благодарности и получил в ответ целый вихрь поцелуев в щеки. Сдал экзамены блестяще.

А потом — потому что он всегда стремился превзойти ожидания и потому что лучшие исследовательские идеи приходили именно в такие лихорадочные периоды — Питер разработал алгоритм, которому предстояло навсегда изменить область категоризации.

Случайному наблюдателю это могло показаться скучным — и действительно, большинству магов категоризация была скучна. Но для любого логика она имела огромное значение. Вопрос о том, как упорядочивать и описывать мир, затрагивал почти все прочие области. Новшеством Питера стала тонкая вариация парадокса Рассела, в которой множества сами не принадлежали описываемым ими множествам, — а значит, вещи могли быть одновременно нормальными и аномальными либо не быть ни теми, ни другими. Это открывало целый ряд возможностей ненадолго отменять природу вещей, но на первых порах Питера интересовало, как поместить человека на какой-то срок вне пространства и времени. Задачка для начинающих.

— Неплохо, — сказал профессор Граймс.

Большей похвалы Питер от него не слышал.

— Закончи наброски пентаграммы и на следующей неделе мы её испытаем.

— Да, сэр. — Питер отправился домой, съел бургер, о котором вскоре пожалел, и провел следующие двенадцать часов в туалете.

Всю следующую неделю он часто плакал от бессилия. Он в точности знал, что требовалось сделать, чтобы закончить статью. Знал форму задачи, знал путь, который должны пройти мысли, — но просто не мог заставить разум его преодолеть. Вместо этого приходилось думать о количестве испражнений за час, о съеденных за день калориях, о том, хватит ли двух пачек соленых крекеров, чтобы не угодить в больницу. Он ненавидел мешок мяса, в котором оказался заперт; ненавидел каждую ткань и каждый орган, отнимавшие внимание и силы, когда ему хотелось лишь сидеть и думать. Он так мало требовал от тела, а оно не давало даже этого.

Тогда им овладел чудовищный порыв.

Питер решил не обращаться за помощью. Не в этот раз. Никаких врачей, больниц, лекарств, никакого ожидания, пока станет ясно, как он реагирует на очередной курс лечения. Никаких стероидов, никаких побочных эффектов. Этот порочный круг вымотал его до предела. Нет, он не станет вызывать мать, чтобы она тревожно сидела у кровати, следила за каждым движением, вздрагивала при каждом его стоне и пристально глядела на него, словно могла исцелить одной силой воли. Решение было безрассудным и, возможно, самоубийственным, но, однажды придя к нему, Питер уже не отступал. Это казалось последней доступной степенью свободы. Вселенная несправедлива — значит, он бросит ей вызов. Ну давай, блядь, покажи, на что способна, бросил он ей. Уложи меня в могилу.

Произошло именно то, чего ожидал бы любой врач: состояние Питера стремительно ухудшилось.

Последнюю ночь он не забудет никогда. Он лежал на полу ванной, жалобно плакал от боли, а живот каждые несколько минут сводило так, будто тот завязывался во все более тесный узел. Навсегда запомнилось, как коврик обжигал щеку, как пахло плесенью и мокрыми ногами. Сколько студентов прошло через эти комнаты, подумал он, а я, возможно, первым здесь умру. Навсегда он запомнил и то, как впервые за много лет молился: стоя на четвереньках на забрызганной желчью плитке, бормотал полузабытые строки мессы: Смилуйся надо мной, Господи — Christe, eleison —

Господи не дай мне умереть я не хочу умирать Господи —