Все ухудшалось с невероятной скоростью. Такого тяжелого приступа у Питера не было с двенадцати лет. Благополучие длилось так долго, что он забыл, насколько это ужасно: двойная наковальня бесконечного поноса и обезвоживания, спазмы и геморрой, отвращение к мысли положить хоть что-нибудь в рот — из страха, что оно тут же выйдет обратно. За один месяц он четыре раза побывал в больнице: первые два — ради капельниц, третий и четвертый — ради курсов внутривенных стероидов. Похоже, у него развилась устойчивость к меркаптопурину, а значит, новый план лечения сводился к тому, чтобы швырять в стену разные средства и смотреть, какое прилипнет. Вес рухнул. Кожа стала такой бледной, что казалась прозрачной; в зеркале Питер видел тонкие синие вены, словно плававшие прямо под ней.

Он никому не рассказал. Заработанная им репутация обеспечивала некоторую неприкосновенность частной жизни. У всех уже существовали теории о Питере Мёрдоке, и когда он стал пропускать работу в лаборатории и лежать, свернувшись клубком в постели, когда попросту перестал вовремя возвращать проверенные работы, люди лишь подкрепляли эти теории. Мёрдок и пальцем не пошевелит. Мёрдоку плевать.

Запас доброго отношения иссякал. Непредсказуемость — одно, безответственность — другое.

— Господи, Питер, — огрызнулась однажды Белинда, когда он в который раз свалил на нее свои занятия, — мир не вертится вокруг тебя.

Но лучше что угодно, чем уязвимость. В воображении Питера стоило людям узнать — и репутация Питера Великого исчезнет, уступив место Питеру Больному. Питеру Болезному. Поэтому даже когда он уже не решался ехать домой на велосипеде из страха рухнуть посреди дороги, мысль о том, что кто-нибудь узнает, оставалась невыносимой. И меньше всего — Элис.

Он знал, что причинил ей боль. Видел её мимолетные взгляды, полные обиды. Его мучило то, на чем оборвались их отношения. Прежде Питер ни разу не чувствовал себя обязанным кому-то объясняться, ведь ни с кем ещё не сближался настолько, чтобы его внезапное исчезновение повлияло на чужую жизнь. Раньше он просто ускользал на задний план, выпадал из орбиты. Входил в чужую жизнь и выходил из нее, всегда желанный знакомый, никогда — постоянная величина. Теперь постоянной величиной стала Элис. Отказаться от нее он не мог.

И все же воспоминание о маленькой Джемме Дэвис навечно отпечаталось в сознании, как и тот страшный миг, когда он перестал отличать дружбу от благотворительности. Он решил: потом всегда можно извиниться, придумать оправдания, снова завоевать её расположение. Но если им вообще суждено ещё когда-нибудь стать друзьями, Элис не должна узнать.

Единственным человеком, которому Питер не мог солгать, был профессор Граймс. Ситуация дошла до критической точки: слишком много просроченных заданий, слишком много пропущенных встреч. Одной репутацией теперь было не отделаться. Питер рисковал лишиться финансирования.

Поэтому он отправился в кабинет научного руководителя с медицинскими документами в руках — молить о пощаде.

— Но выглядишь ты совершенно здоровым, — сказал профессор Граймс, который явно смотрел не особенно внимательно: к тому времени Питер потерял девять килограммов и в зеркале мог пересчитать все ребра.

— Это, э-э, не из тех болезней, которые так уж заметны снаружи.

— И она у тебя всю жизнь.

— Диагноз поставили в шесть лет.

— Но хуже стало лишь сейчас.

— Похоже на то, — сказал Питер. — Разумеется, я крайне разочарован.

Профессор Граймс нахмурился.

— И долго это продлится?

— Никто не знает. Болезнь то приходит, то уходит, закономерности нет.

— Значит, ты можешь оставаться нетрудоспособным больше года.

Питер поморщился.

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Разве от этого нельзя что-нибудь принимать?

— Было, — сказал Питер. — Лекарство перестало действовать. Есть новые препараты, которые могут помочь лучше, но на это потребуется время, а прежде чем их опробовать, нужно купировать симптомы. Это займет несколько недель. Пока что я не уверен, на что буду способен.

Профессор Граймс, похоже, ничуть не поверил.

— Понятно.

Питер и сам не был уверен, что поверил бы себе. Все это звучало ровно как ложь, которую сочинил бы изворотливый, ненадежный аспирант, дошедший до предела. Возможно, было бы лучше, если бы ему не хватало конечности или тело пересекал рваный шрам. Тогда хотя бы очертания утраты и нетрудоспособности были бы ясны. А болезнь Крона выглядела совсем уж удобно выдуманной. Зверь грызет меня круглые сутки, но вы его не видите. Я так слаб, мысли так путаются, что разум отказывается работать, — однако вот он я, говорю с вами вполне связно. У меня животик болит — просто смех.

— Что ж. — Профессор Граймс явно не знал, что сказать. Наблюдать, как он пытается утешать, было все равно что смотреть, как утка надевает костюм. Лучше всех выразился Аристотель: определенные существа просто не предназначены для определенных функций. — Что ж… постарайся как-нибудь с этим справиться, хорошо?

— Постараюсь, сэр, — сказал Питер. Будто это так легко, будто болезнь можно изгнать одним усилием мысли. — Вы больше об этом не услышите.

Он уже почти вышел, когда профессор Граймс окликнул его:

— Мёрдок, вот тебе совет.

Питер остановился.

— Да?

— Постарайся поменьше себя жалеть.

— Я… ну, я стараюсь, профессор.

— Я хочу сказать, среди великих умов встречались инвалиды. Взять хотя бы Эдисона. Или того типа с кафедры космологии.

Питер не мог понять, издевается профессор Граймс или это искренняя и ужасающая попытка утешить. Граймс продолжал: