Разумеется, рана была далеко не смертельной. И ещё более разумеется, после этого насмерть перепуганная Эмма сбежала от мучителя. Бросилась к родителям, но те не стали её слушать, побоявшись ссоры с зятем, и прогнали (точнее, посоветовали немедленно вернуться к мужу). Несколько дней у Эммы получилось прожить в гостиницах — несчастная отнесла в ломбард серьги, подвеску и обручальное кольцо, которые были на ней в момент побега. Однако её всё равно нашли, но вместо страшного дома Кроуфорда отправили… в тюрьму! Оказалось, супруг обвинил беглянку в измене, более того — представил дело так, будто она бежала с любовником. Состоялся суд, на котором Эмма с ужасом слушала, как совершенно незнакомые люди свидетельствуют, что видели её с мужчиной, причём в весьма пикантных ситуациях. Адвоката у бедняжки не было: родители открестились от неё и отказались помогать, а своих денег на защитника она не имела. Таким образом, процесс не затянулся надолго и завершился более чем предсказуемо.

Эмму лишили фамилии Кроуфорд и отправили на перевоспитание в приют Магдалины. То есть фактически на издевательства и смерть — возможно, чуть менее мучительные, чем ждали бы её в доме мужа.

Иногда я думала: почему Кроуфорд так поступил? Почему не взялся «наказывать» бунтарку сам? Неужели побоялся, что в её смерти обвинят его? Или просто… испугался? Он не ждал отпора, а ведь в следующий раз у Эммы в руках могло оказаться что-то посерьёзнее, чем столовый нож. И лорд придумал иной способ расквитаться — и оставить себя с чистыми руками.

***

Чтобы спокойно поесть, я укрылась под одним из мостов канала Риджентс. Амбре от воды, разумеется, шло, но по сравнению с Темзой, например, его, можно сказать, и не было.

Я забилась под арку так, чтобы меня не могли сразу разглядеть снаружи, и наконец-то принялась за еду. Стонавший в голос желудок умолял сожрать всё и сразу, однако я прекрасно знала: если не хочу проблем, то после такой голодовки есть надо маленькими кусочками и тщательно пережёвывая.

Но даже неспешно поедаемый пирог в какой-то момент закончился, пусть и оставив после себя чувство блаженной сытости. Сердце грели и монетки, спрятанные в лифе платья. Его, к моему стыду, пришлось украсть — тёмно-коричневые одежды магдалиненок с вышитой белой розой на груди были слишком приметными. Потому я, заляпав вышивку грязью, самым наглым образом стащила порядком поношенное платье с верёвки в одном из дворов бедняцких трущоб. Меня, разумеется, заметили, и кража завершилась эпичной погоней, от которой получилось уйти лишь чудом. Потому мой изначальный план вернуть взамен платье магдалиненки пошёл прахом: я ещё не настолько лишилась инстинкта самосохранения, чтобы ещё раз забрести в тот район. Так что компрометирующий наряд был просто оставлен на улице, и я уверена, в нём уже давно щеголяла новая хозяйка.

Как бы то ни было, теперь у меня имелись средства прожить следующие несколько дней не голодая и даже ночуя под крышей ночлежки, а не кирпичным сводом моста. И за это время я просто обязана была найти работу — такую, чтобы позволяла жить, а не выживать.

Не для того я сбежала из приюта Магдалины, чтобы умереть от голода в подворотне или пойти в нищенки. Всесжигающий свет никуда от меня не денется (точнее, я от него). А раз уж мне предоставился шанс прожить вторую жизнь (пускай пока и откровенно дрянную), надо было не отчаиваться впустую, а пользоваться им.

Глава 4

Если подумать, за побег из приюта следовало тоже благодарить Локриджа. Не отправь он меня в лазарет под крыло сестры Элизы, любившей вечерком злоупотребить хересом, никогда бы мне не выбраться на свободу.

Осознав реалии, в которых оказалась, я без долгих раздумий поняла: если не сбегу, погибну, пусть и не у столба. Карлайл найдёт способ превратить мою жизнь в филиал ада и за отказ «помочь с пуговицей на брюках», и за наезд Локриджа. Потому более или менее придя в себя, я усиленно делала вид, что до сих пор больна и слаба: лазарет, находившийся в отдельном здании, давал больше степеней свободы, чем крохотные одиночные кельи магдалиненок в общем большом доме, которые к тому же на ночь запирали, как в настоящей тюрьме. Я присматривалась к распорядку, через маленькое окошко внимательно изучала происходившее во дворе, ловила обрывки разговоров — на херес к сестре Элизе частенько заглядывали другие надзирательницы. А ещё прятала выдаваемые на обед куски хлеба, понимая, что хотя бы на первое время еда мне понадобится. И наконец в один прекрасный день (точнее, ночь) решилась.

Среди надзирательниц была некая Пег О’Хилл. И для неё, как для всякого рождённого на Зелёном острове, существовал праздник, не отметить который было кощунством. День святого Патрика.

И хотя прочие «наставницы» не испытывали пиетета перед покровителем Эйре (здешней Ирландии), поводов не присоединиться к товарке они не видели. Тем более что Карлайл ложился рано, а Пег обещала угостить всех желающих «добрым эйрским элем». Потому вечером, заперев кельи и лазарет, надзирательницы почти в полном составе собрались в кухне, а я начала готовиться. Надела платье, висевшее на вешалке у двери палаты, рассовала по карманам хлеб и стала ждать.

Сестра Элиза вернулась около полуночи. Я слышала, как она прошаркала по коридору к себе в комнату — ко мне, естественно, не заглянув, хотя и должна была. После этого я выждала ещё минут десять и бесшумно выскользнула из палаты в тёмный коридор.