Медленно выпрямляю пальцы. Заставляю ладони перестать цепляться за подлокотники, словно те способны удержать меня от собственной паники.

Сердце молотит с такой силой, что перед глазами временами пульсирует темнота.

Но я сижу. Более того, тянусь к сумочке. Достаю сигареты. Руки дрожа достаточно, чтобы зажигалка не сразу поддалась.

Как же я ненавижу собственное тело за эту предательскую честность.

Щёлкаю ещё раз. Огонёк вспыхивает перед лицом. На мгновение смотрю на него, чувствуя, как желудок болезненно сжимается.

Подношу пламя к сигарете, прикуриваю и глубоко затягиваюсь. Ментол холодит горло, но почти сразу смешивается с горьким запахом гари.

Отвратительно. Впрочем, сегодня вообще день сомнительных удовольствий.

Откидываюсь на спинку кресла, медленно выпускаю дым прямо перед собой.

Бах смотрит на сигарету. Потом на моё лицо. Вначале в его глазах мелькает что-то похожее на недоверие.

Словно он не сразу понимает, что именно я делаю. А потом выражение меняется. Улыбка исчезает.

Скулы становятся резче, на щеках проступают напряжённые желваки. Он медленно сжимает пальцы на подлокотнике, и я вижу, как белеют костяшки.

Бах чуть наклоняет голову. Смотрит на меня уже без привычной насмешки, тяжело, пристально. Взгляд скользит к двери, затем возвращается ко мне.

И в нём появляется злость. Настоящая. Густая, почти осязаемая.

Его раздражает, что я не двигаюсь. Что продолжаю сидеть, пока в помещении пахнет горелым.

Что даже сейчас, когда организм буквально разрывается от желания оказаться подальше отсюда, я не собираюсь давать ему желаемое.

Бах проводит языком по нижней губе, задевая оставленную мной ранку. Затем медленно выпрямляется.

По лицу проходит такая мрачная тень, что становится ясно: терпение у нашего акционера окончательно закончилось.

А я делаю ещё одну затяжку. Пусть смотрит. Пусть злится. Пусть наконец поймёт, что прежние способы больше не работают.

– Знаешь, блядь, не за все принципы стоит умирать, – голос Баха звучит низко, зло. От прежней насмешки не осталось ничего.

– Надо же, – я снова затягиваюсь. – И это говоришь мне ты? Хотя, подожди. Конечно. За твои принципы обычно умирают другие. Скажи, Бах, – продолжаю почти ласково. – Тебе хоть удовольствие доставило? Когда мой отец умер из-за твоей мести? Или ты даже не заметил? Одним трупом больше, одним меньше. Какая, в сущности, разница?

– Следи за языком, Раяна.

– А что такое? Не нравится вспоминать собственные достижения?

– Ты, блядь, не забывай, с чего всё началось! Твой отец убил моего. Это он первым решил, что чужая жизнь ничего не стоит. Или ты думаешь, я должен был ему за это руку пожать?

– Нет, конечно. Ты должен был уничтожить его, его семью и всё, до чего сумел дотянуться. Исключительно ради восстановления справедливости.

Слова выходят ровными. Мне хочется кричать. Не от страха перед пожаром. От того, с какой лёгкостью этот человек до сих пор оправдывает всё, что сделал.

У него всегда находилась причина. Веская. Неоспоримая. Освящённая собственной болью.

А чужая боль в его расчёты почему-то никогда не входила.

– Он знал, во что ввязывается, – отрезает Бах.

– А я? – спрашиваю, не отводя взгляда. – Я тоже знала? Или мне просто повезло родиться у неправильного человека?

– Не передёргивай, сука.

– Почему? Мы ведь обсуждаем принципы. Давай доведём твою замечательную логику до конца. Мой отец убил твоего. Ты отомстил моему. Следовательно, теперь моя очередь убить тебя. Так ведь работает ваша кровная арифметика?

– Раяна…

– Или можем не растягивать удовольствие. Закончим всё сегодня. Вместе.

Обвожу взглядом помещение, в котором уже отчётливо пахнет дымом. Даже романтично получается, не находишь?

В старых любовных историях герои преодолевают препятствия, побеждают врагов и живут долго и счастливо. А самые преданные, если верить красивым легендам, ещё и умирают в один день.

Похоже, у нас с Бахтияром есть все шансы претендовать на последнюю часть.

Без долгой счастливой жизни, разумеется. Но кто сказал, что сказки обязаны соблюдать последовательность?

Принц оказался чудовищем. Принцесса давно перестала верить во спасение. А вместо свадебных колоколов нам достанется пожарная сирена.

Удивительно мерзкий финал.

И до чего же подходящий.

На самом деле мне страшно. Настолько, что собственная злость уже не способна полностью заглушить этот страх.

Гарь густеет. Из-под двери тянется тонкая серая полоса. Сначала едва заметная, она быстро расползается по полу, распадаясь на грязные клочья.

В здании что-то действительно горит. Горло начинает саднить. При каждом вдохе чувствую неприятную сухость. Ментоловая сигарета окончательно теряет вкус.

В груди стоит сплошная тяжёлая вибрация, отдающая в шею и затылок. Под одеждой липнет холодный пот.