Почему-то именно этот вид её ладони — без единой царапины от разбитого стекла — уничтожил последнюю каплю сомнения, за которую Арин отчаянно цеплялся.

Ровиал. В ней жила магияРовиала .

Она удержала ворона на раскрытой ладони:

— Думаю, это принадлежит тебе.

Эссия слегка подула на птицу, и Арин отпрянул, когда это жалкое чучело из перьев вдруг зашевелилось.

Ворон захлопал крыльями, слетел с её ладони и устремился прямо к нему. Но вместо того чтобы разбиться о стену Цитадели, он пролетел её насквозь.

Птица с размаху ударилась в грудь Арина и ушла глубоко внутрь.

Верховный правитель Низала рухнул на колени. Внутри него полыхал пожар.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ. ЭССИЯ

Моё время почти истекло. Туман уже поднялся до груди, и я не хотела рисковать — вдруг Арин придет в себя слишком рано и снова примет отвлекать меня разговорами. Если кто и мог заставить меня поставить на карту чужую жизнь или тотальное истребление, так это он. Но пелена скрыла его из виду, и я приняла эту жестокую милость как должное.

Я вела пальцами по Цитадели; сердце безумно колотилось в тесной груди.

После возведения стен я представляла себе совсем другие сценарии. Вариант первый: сгореть заживо. Не лучший исход, зато быстрый и окончательный. Вариант второй: сойти с ума. Опять же, мало приятного, но я рассчитывала, что объединенной мощи Ураби хватит, чтобы казнить меня прежде, чем я успею натворить бед.

Вечное заточение в мои планы не входило. Если бы я предвидела такой расклад, то сбежала бы еще у водопада, в первую неделю в Гибале.

Но больше всего я не могла вынести мысли о том, что оставлю Джасад запертым. Отрезанным этой Цитаделью, как и сотни лет назад, со слабеющей по ту сторону магией. Брошенным в разгар самого масштабного политического переворота, какого эти земли не видели веками.

Я вспомнила Райю, открывающую золотисто-серебряные глаза, — мою магию, бурлящую в жилах чистокровной омалки.

По поверхности Цитадели с грохотом покатилась трещина.

В эти стены было влито слишком много силы. И она ничем не поможет людям внутри — лишь изолирует их, пока джасадская магия окончательно не угаснет.

Можно провести всю жизнь, замерев на одном месте и вглядываясь в будущее, а можно просто сделать шаг. Выбрать путь и никогда не оглядываться.

По смолистой поверхности джасадской Цитадели побежали трещины. Сколы увеличивались, и глухой гул заставил землю содрогнуться.

Я со всей дури ударила кулаком по стене, и Цитадель взорвалась внутрь.

На толпу пролился дождь из серебряных и золотых искр. Кружась в воздухе, они весело мерцали, точно яркая пыль. Цветные всполохи расчертили небо: магия, заключенная в Цитадели, обрушилась на людей в Джануб Айи, поглощая их. Под этим натиском кто-то рухнул на землю, кто-то судорожно задышал. Джасадцы оправились быстрее всех: их запасы силы удвоились, и её цвета ярче всего вспыхнули в глазах.

Будущее Джасада не пройдет в подполье. Мой народ не будет чахнуть в изоляции и страхе, задыхаясь по мере того, как иссякает магия.

Цитадель исчезла, и теперь между мной и Арином стоял только туман.

Он подался вперед, упершись костяшками в землю. Ворон разорвал жилет и рубашку Арина, и я увидела, как на сердце Главнокомандующего проступает темный отпечаток. Узор в виде ворона на коже — точь-в-точь как на его фамильном мундире.

Позади Арина вырос Джеру, склоняясь перед новым Верховным. В глазах гвардейца промелькнули серебро и золото. Я поискала взглядом Сэфу и заметила Майю с Намсой: они гладили Сэфу по руке и подносили флягу с водой к её неподвижным губам. Моя магия, хлынувшая в её тело, затихла теплой лужицей, забытая посреди бури её скорби.

Джасадцы и низальцы уже начали собирать мертвецов. Я увидела, как Латиф спорит с каким-то солдатом у тела Марека, и вынуждена была отвернуться.

Из груди Арина вырвался утробный, полный агонии стон. Джеру отшатнулся: золото и серебро бурным потоком хлынули по венам Арина.

Верховный начал меняться.

Его кожа — всегда болезненно-бледная, почти прозрачная — налилась здоровым румянцем. Порезы и царапины на теле исчезли, включая шрам на челюсти, оставшийся после покушения Сорайи.

Арин запрокинул голову; лозы магии поползли вверх по шее. Его волосы — прекрасные серебряные пряди, что прежде вились вокруг лица, как личное штормовое облако, волосы, по которым его узнавали повсюду и которые я в упоении перебирала пальцами, — начали темнеть. На смену серебряному облаку пришла чернота грозовой ночи, обрамившая его красивое лицо.

Волосы Ханым. Странно думать, что если бы Равейн не выпил магию Арина, тот вырос бы точной копией матери.

Всё еще прекрасен. Всё еще Арин. Теперь мы оба стали одновременно новой и старой версией самих себя.

— Оскверненная гробница Ровиала… — благоговейно прошептал Джеру.

Я тихонько фыркнула.