Пальцы намертво впились в его жилет, притягивая Арина вплотную к себе. Он целовал меня с обжигающей, неистовой яростью — так целует человек, которого только что вытащили с того света. Одна его рука до боли сжала моё бедро, другая скользнула по косе, лежавшей на затылке.

Когда Арин поцеловал меня впервые, я потеряла себя. Мне хотелось лишь одного — отключить разум, отбросить тревоги и страхи, растворившись в его объятиях.

В этот же раз я себя обрела.

До меня снова стали долетать окружающие звуки. Я почувствовала, как сырость пропитывает обувь. Как ноет поясница. Вдохнула исходивший от него запах реки, который почти заглушал едва уловимые нотки чернил и дождя — его неизменный шлейф. Я чувствовала… я сноважила . Ощущала песок в воспаленных глазах, звон в ушах. Вспоминала ярость, с которой смотрела на марширующих по Джануб Айя солдат Низала; вину за то, как жестоко их истребляла; мучительный страх, что Арин лишь притворялся, будто верит мне, а сам всё это время планировал принять наследие отца; ужас, с которым наблюдала за падением тумана.

Внутри закипал и рвался наружу крик скорби, потому что Марек мертв. Марек мертв.

По мере того как иссякала магия, во мне судорожно забилось, возвращаясь к жизни, нечто забытое. Оно вырывалось из долгого, удушливого плена, с ревом обретая былую силу. Каждое бьющееся в Джасаде сердце отзывалось эхом в моей груди. Сама земля глухо и устало роптала, но, стоило ей понять, что я слушаю, — наконец-то слушаю! — как этот ропот перерос в оглушительный крик.

Арин отстранился, но не убрал лоб от моего лба.

— Я думал, что опоздал, — он судорожно сжимал мои плечи, руки, талию, словно пытался удостовериться, что я настоящая.

Едва договорив, он рухнул без сил.

Я среагировала мгновенно и перехватила его голову в считаных дюймах от острых камней. Кожа Арина отливала синевой — такой трупной бледности я не видела ни у одного живого существа. Теряя самообладание от ужаса, я грубо потащила его прочь от валунов:

— Арин? Арин!

Я огляделась в поисках помощи, но кругом всё еще кипел бой. Джасадцев оттеснили почти к самой кромке леса. Я заставила себя отвести взгляд от усеявших землю тел. Некоторые солдаты Низала растерянно озирались. Проследив за их газом, я увидела Джеру: он мчался верхом наперерез коннице, размахивал низальским флагом и что-то громко орал, привлекая к себе внимание. Над нами со свистом кружила Насиба, выписывая петли над выжженной землей, где остались ее мертвые сородичи.

Дрожащей рукой я потянулась к носу Арина и замерла. Когда кожу обдало слабым теплом его дыхания, накатила такая волна облегчения, что земля ушла из-под ног. Всё это было слишком. Каждая смерть пронзала меня насквозь, вышивая узор страданий, где иглой служила я сама. Каждый крик двоился в ушах. Облака роптали на поднявшийся в воздух песок, деревья молили о воде, а земля, которую я сожгла с помощью китмиров, истошно кричала — травинка за травинкой, без остановки.

Магия выпила меня почти досуха, до самого стержня. Я чувствовала это каждой костью, каждым вдохом. Я могла бы с тем же успехом перекроить собственные органы, но не разделиться с ней. В мою память намертво врезались воспоминания тысячи прошлых жизней. Люди, которыми я когда-то была; места, которые видела; жизни, которые оборвала. Магия бурлила, яростным штормом разбиваясь о хрупкий барьер, что я воздвигла между нами.

У меня не было магического безумия. Я сама была этим безумием. Каждый преемник со времен Ровиала нес в себе мою магию. Магию Ровиала.

Я зарыдала, тряся Арина за плечо:

— Проснись. Ну же, проснись, посмейся со мной.

Наследник Низала пошевелился, и от этого облегчения я едва не лишилась чувств. Воздух с трудом вырвался из моих иссушенных легких, и я принялась искать глазами вторую половину своего сердца. Оставить Арина и отправиться на поиски Сэфы я не могла, но в этом и не было нужды. Я способна перенестись к Сэфе так же, как когда-то переносилась к Арину, оставив плоть позади. Достаточно просто закрыть глаза и открыть их уже рядом с ней.

Над стоящей на коленях девушкой вытянулась тень; у тела Марека остановился человек в тяжелых сапогах. Сэфа смотрела на эту тень стеклянным, невидящим взглядом. Она покачивалась из стороны в сторону: одна ее окровавленная ладонь прижимала рану Марека, а другая бережно касалась его побледневшей щеки.

В глазах опустившегося рядом с ней Джеру блестели слезы:

— Сэфа, мне так жаль. Мне очень жаль, но нам пора уходить.

Сэфа продолжала покачиваться.

Джеру попытался потянуть ее за собой, но она яростно оттолкнула его:

— Нет! Я не оставлю его. Неужели ты не понимаешь? Я никогда его не оставляла! Никогда!

Боль, отразившаяся на лице Джеру, застала меня врасплох. Голос его прозвучал глухо и надрывно:

— Ты не оставляла его. Я знаю это, и он знает. Но Марека больше нет, Сэфа.

Когда Джеру подхватил ее на руки, Сэфа принялась отбиваться с невероятной, отчаянной жестокостью. Но он был воином, а она — убитой горем девчонкой.