— Останься с нами, — взмолилась Дания, в её глазах блестели слезы. — Хотя бы пока не найдешь свое место здесь.

Мы покачали головой, коснувшись лица сестры:

— Как я найду свое место, если останусь в твоем королевстве? Я погрязну в уюте, который обретаю среди вас, и никогда не создам собственный уголок в этом мире.

Тонкая рука обвила нашу. Облик её обладательницы был прекраснее звезд, которые мы оставили на небесах, — такой же темный и сияющий, как ночь, которую мы сотворили, чтобы эти звезды светили.

— Позволь мне пойти с тобой. Мы даже не знаем наверняка, что ждет тебя на востоке. Какая магия гуляет на той стороне Хируна.

Мы поцеловали Байру в лоб:

— Что она может мне сделать? Любая блуждающая магия — наша магия, пусть даже искаженная, угасшая или забытая. Она будет любить меня так же нежно, как и ты.

— Упрямец, — вздохнула Капастра. Крошечный рошельяс свернулся на её плечах, уткнувшись плоской головой в ключицу. Она рассеянно погладила его чешуйчатое ухо. — Ты же знаешь, наши королевства — твои тоже. Что принадлежит нам, принадлежит и тебе, Ровиал. Наша магия едина.

Мы улыбнулись:

— Знаю.

Мы стояли в Хируне, водя кончиками пальцев по бурлящему течению, и слушали сердцебиение мира.

— Почему «Джасад»? — спросила Дания. Она стояла на вершине холма, уперев руки в бока, и осматривала наш только что отвоеванный уголок мира с той деловитостью и тактической дотошностью, которую никогда не умела скрывать. Смотреть пока было особо не на что: луг простирался вокруг бескрайними зелеными холмами, ни единого признака жизни. — Немного двусмысленно, не находишь? Даже жутковато.

Мы сорвали треснувший финик с куста репейника. Муравьи хлынули из мягкой сердцевины плода, расползаясь по пальцам и запястью.

Мы вдавили испорченный финик в землю под деревом и прошептали ему обещание.

— Двусмысленность — это не жуть. Двусмысленность — это вопрос, а наше существование — ответ на него, — сказали мы. — Да,Джасад означает тело. Да, это также означает труп. Чем станет это королевство — будет оно дышать или задохнется, оживет или погибнет, — вопрос, ответить на который сможет только оно само.

Дания закатила глаза:

— И тебе не хватает духу просто признаться, что тебе нравится, как звучит это слово?

Мы погладили свежую землю над зарытым фиником и рассмеялись:

— И то, как оно звучит, мне тоже нравится.

«Дыши, маленький финик. Дыши, и я построю для тебя мир».

Над горизонтом пророкотал гром. Голубая молния пронзила небо, ударив в землю, точно извивающийся змеиный язык.

Мы закрыли глаза и почувствовали запах гари. За сотни миль отсюда загорелась хижина. В огне полыхала вся деревня.

Мы снова попытались приказать дождю пролиться и снова наткнулись на преграду. Капастра запечатала небо после того, как её деревни затопило из-за попытки Дании спасти от засухи собственное королевство. Засухи, которой мы покарали её лишь после того, как её беспечная ошибка погубила сотни наших детей на юге.

Их крики звенели у нас в ушах, словно мы сами стояли посреди горящей деревни. Мы упали на колени, закрыв лицо руками и раскачиваясь. Бессильные сделать хоть что-то, мы лишь чувствовали, как паника матерей, хватающих детей из кроваток, разрывает нам грудь. Мы выли вместе с фермерами, пытавшимися угнать овец от полыхающего загона. Их ферма, их гордость и радость, дело всей их жизни... Крыша рухнула, и их сердца рухнули вместе с ней. Ослы и мулы заблокировали единственный безопасный выход из деревни, и ребенок упал под бешеные копыта. Каждая сломанная косточка девочки эхом отозвалась переломом в нашем собственном теле.

Мы рыдали, пока чьи-то руки не легли на наши плечи, встряхивая.

— Ровиал, что с тобой? Что случилось?

Что случилось?

Чтослучилось ?

Мы воздвигли тончайшую стену между собой и рушащейся деревней. Стену ровно такой толщины, чтобы найти в себе силы сбросить руки Капатры и яростно взглянуть на неё сквозь пелену слез.

— Вон из моего королевства, — прорычали мы.

Финик упал нам на плечо.

Упершись рукой в ствол, мы повалили дерево и подожгли обнажившиеся корни.

— Я слышал, ты создала человека, — сказали мы, прислонившись к двери Байры. Она вздрогнула, и где-то вдали половина горы откололась и сползла в открытое море.

Испуг в её глазах сменился холодной надменностью:

— В последнее время я не имею привычки создавать людей.

— Верно. Ломать их — больше в твоем вкусе.

— Что ты делаешь в Лукубе? Я же сказала: в этой вашей войне я на стороне Дании.

— Лукуб. Лукуб, Лукуб... — Мы повертели в руках резную каменную фишку, усмехаясь над надписью. Еще один брошенный любовник, возомнивший себя поэтом. Жалкий и потерянный, как и всё, к чему прикасалась Байра. — Скажи, Дания уже проела тебе плешь из-за названия, которое ты выбрала для своего королевства, или это осуждение приберегли исключительно для меня?