Предполагается, что он пишет вторую книгу. Первая, опубликованная много лет назад, когда они были молодоженами, а Антон только-только выпустился с престижного писательского курса, стала оглушительным хитом. Это была редкая книга, сумевшая стать одновременно и любимицей литературного мира, и международным бестселлером. Права на экранизацию выкупили еще до того, как «Последний цикламен» лег на прилавки магазинов, хотя экранизация, кажется, намертво застряла на этапе препродакшена. Роман удостоился подобострастных похвал таких авторитетных медиа, как NPR иThe New York Times , и стал фаворитом книжных клубов.

Те первые годы брака прошли под знаком литературного триумфа Антона. Куда бы он ни ехал, выступать на фестивалях, подписывать книги, она всегда следовала за ним. Ее распирала гордость: казалось, ее отчаянная ставка сыграла. Успех Антона стал доказательством для ее родителей, которые так и не одобрили этот брак. Она отправляла им каждую восторженную рецензию, каждую публикацию, которую только могла найти. Когда разошелся миллионный тираж, она прямо дала родителям понять, что в их финансовой помощи больше нет нужды. Антон был не просто признанным автором, он зарабатывал реальные деньги.

В книге описывалось одно лето из жизни молодой франко-ливанки, закрутившей бурный роман с мужчиной постарше в утонченной атмосфере Бейрута накануне гражданской войны. Текст дышал невинностью и пронзительной остротой момента, бившей по живому от осознания того, какая чудовищная бойня вот-вот захлестнет Ливан. В финале героиня была вынуждена бежать из родного дома в Америку, где обосновалась под Бостоном, оставив позади любовника и любимый город. Это была история любви и трагедия. Слог был поэтичным, а образы живыми и осязаемыми. Антон всем рассказывал, что роман вдохновлен опытом его покойной матери, эмигрировавшей в Америку. Она умерла, когда он учился в колледже, а отец уехал на покой во Францию.

Проблема заключалась в том, что с тех пор Антон не написал ни строчки.

О, он пытался. Он брался за множество проектов в надежде превратить их во второй роман. Но так ничего и не закончил.

За эти годы она читала кое-какие его наброски: рассказы, первые главы. Он и сам первым признавал, что застрял и барахтается на месте. Текст выходил плоским, фальшивым. Без настоящих чувств и глубины. Со времен «Последнего цикламена» он не издал ничего.

Гвен делает глоток вина из кружки и раскрывает один из молескинов. Читать чужой дневник без разрешения — настоящее насилие. Но Гвен не может отрицать то тонкое удовольствие, которое испытывает от вторжения в его личные границы.

«Она носила свое горе как плащ, давивший на плечи, и, подобно плащу, горе скрывало ее от мира. Убийство сына сотворило, казалось бы, невозможное, а именно: сделало женщину средних лет еще более невидимой. Ибо кто такая мать без ребенка? Пустое место. Глубоко внутри этой боли раскаленным углем тлела ярость, взывающая к отмщению».

Она пролистывает блокнот дальше. Написано не так уж плохо. Чуть витиевато, конечно. Да и что Антон может знать о переживаниях женщины средних лет? Или о потере ребенка? Он вырос в пригороде Бостона, избалованный единственный сын двух бухгалтеров, готовых костьми лечь, лишь бы их отпрыск никогда ни в чем не нуждался так, как когда-то они сами. Но плевать. По крайней мере, он действительно что-то пишет. Порой Гвен мучил страх, что он целыми днями пинает воздух, пока она на работе, а мальчишки в школе.

Она листает страницы вперед, пока не натыкается на сцену о писателе по имени Тони, приехавшем на конференцию в Новый Орлеан, и начинает вчитываться.Тони. Антон мог бы сработать еще топорнее? Вместо того чтобы ужинать с коллегами по конференции, этот самый Тони ведет соблазнительную молоденькую особу, начинающую писательницу и свою преданную поклонницу, в один из лучших ресторанов Нового Орлеана. Во время этого якобы делового ужина за устрицами и шампанским девица соблазняет безвольного Тони, который, как ни старается, просто не в силах хранить верность оставшейся дома жене.

К горлу Гвен подкатывает тошнота. И дело не только в заезженном сюжете. Она помнит ту писательскую конференцию, хотя проходила она в Тампе, а не в Новом Орлеане. Это было летом, и позже она заметила в выписке по кредитке внушительный ресторанный чек. Как же называлось то место?

Когда она спросила об этом Антона, он взорвался:

— Тебе что, жалко денег на мой ужин в командировке? — выплюнул он. — Мне теперь на каждый обед у тебя разрешения спрашивать?

Но чек был больше двухсот долларов, возразила она.

— Я ужинал с двумя коллегами. Они отдали мне наличку, чтобы я накопил баллы на кредитке. Тебе дать их имена и имейлы? Одна была стареющая поэтесса-лесбиянка, а второй — ботан-фантаст из моего же издательства.

Гвен тогда отступила, устыдившись того, кем стала: ищейкой, пилой, ревнивой и неуверенной в себе бабой. Разумеется, он имел право поужинать с коллегами.