Антон лезет в сумку у своих ног и с широкой ухмылкой выуживает бутылку в форме огромной стеклянной гранаты. Его вклад в пятничные вечера всегда заключался в том, чтобы приобщать всех к дорогому алкоголю. Эйми списывает это на его писательскую натуру. Ей представляется, как он каждый день сидит дома перед старой печатной машинкой в окружении книг и потягивает бурбон. Однажды она поделилась этой романтической фантазией с Гвен, на что та лишь рассмеялась и ответила, что, приходя с работы, чаще всего застает Антона в одних трусах за игрой вFortnite .

— Будешь? — спрашивает Антон, приподнимая бутылку.

— Я бы выпила «Олд фешен», — говорит Эйми.

Он картинно кривится, теребя аккуратно подстриженную бородку.

— Я не позволю тебе осквернять мой «Блэнтонс», но, кажется, у Скотта там стоял «Мейкерс Марк», сойдет и он. — Он поднимается на ноги.

— Точно стоял, — кричит ему вслед Эйми. — На его распрекрасном столике на колесиках.

Как только Антон отходит на безопасное расстояние, Эйми поворачивается к Лизе:

— Ты видела сервировочный столик, который купил Скотт? Сделан в Дании в 1960 году, и он им ну просто до безумия гордится.

— О-о, мид-сенчури модерн, — подает голос Гвен. — Кто дизайнер?

Эйми пожимает плечами:

— Без понятия.

Увлечение мужа скандинавской мебелью середины века — это страсть, в которой она ему не препятствует, но и разделить не может. Кажется, абсолютно у всех знакомых ей мужчин в возрасте от сорока до пятидесяти появилось какое-нибудь странное хобби. Антон, который вечно тащится черт-те куда, со своим элитным пойлом, лишь бы урвать какую-нибудь лимитированную бутылку, или Скотт, часами зависающий в интернете в поисках очередного датского стула. А муж Лизы, Маркус, во время пандемии ударился в велоспорт и теперь каждые выходные ни свет ни заря уматывает куда-то в неоновом спандексе.

— Само собой, в какой-то момент нам придется променять эту красоту на запирающийся барный шкаф, — говорит Эйми. — На днях застала Ноа за тем, как она наливала яблочный сок в бокал для мартини прямо из шейкера.

Гвен смеется. История задумывалась как забавная, самоироничная байка из разряда «гляньте, что творят наши дети». Для того и нужны подруги-мамочки, чтобы ты не чувствовала себя такой одинокой со всеми этими родительскими трудностями. Но когда Эйми переводит взгляд на Лизу, лицо той застывает непроницаемой маской. Внутри у Эйми все сжимается. Ее методы воспитания девятилетней дочери стали для Лизы чем-то вроде больной темы. Подавшись через стол, чтобы коснуться ее руки, Лиза улыбается:

— Слушай, прости за то, что я наговорила раньше.

Эйми сбрасывает руку Лизы и заправляет выбившуюся прядку обратно в пучок.

— Ой, да ладно, я все понимаю.

Ни хрена она не понимает. С чего вдруг Лиза так взъелась на нее —прямо при всех — за то, что она разрешила Ноа съездить к одной из ее клиенток? Но повторять этот разговор ей не хочется.

— Ты потрясающая мать, — произносит Лиза, собирая свои длинные черные волосы и перебрасывая их через плечо.

— Вот именно! — поддакивает Гвен. — По-моему, мы вообще все тут офигенные мамы.

— Просто… насколько хорошо ты знаешь эту женщину, Эйми?

Гвен стонет:

— С ума сойти. Да забей ты уже.

— Слушай, я знаю, что ты из лучших побуждений, но я сама разберусь, ладно? — Эйми смотрит прямо в почти черные глаза Лизы. Она не собирается заново оправдываться, почему позволила Ноа проводить время у своей клиентки. Эта женщина, бывшая учительница начальных классов по имени Кэти, абсолютно безобидна в своих мешковатых шмотках от «Эйлин Фишер» и массивных черных очках. Она наняла Эйми, чтобы заменить азалии на своем огромном газоне перед домом на местные растения, привлекающие бабочек и птиц. Когда Эйми около месяца назад впервые приехала туда обсудить идеи, они с Кэти сразу нашли общий язык. Во второй раз она взяла с собой Ноа, и та обнаружила, что у Кэти живет не просто кошка, а еще и трое новорожденных котят, после чего стала умолять брать ее с собой каждый раз. И да, за последние несколько недель Эйми пару раз разрешала Ноа провести у Кэти по нескольку часов, чтобы повозиться с котятами. Эйми не говорит Лизе и Гвен, что четвертый класс у Ноа начался со скрипом, что вокруг уже вовсю сыплют терминами вродеСДВГ исенсорная дезинтеграция . Что рядом с этими котятами лицо Ноа буквально сияет — желанный контраст с тем подавленным состоянием, в котором она каждый день возвращается из школы.

Эйми пока не готова признаться самой себе, с какими трудностями может столкнуться Ноа; она даже не может заставить себя открыть заключение психолога, упавшее на почту несколько дней назад.

И с какой стати она должна вываливать все это Лизе? Или Гвен? Почему она обязана перед ними отчитываться?

Не обязана.