Я прошла через главный вход в театр и увидела Адриена в оркестровой яме и танцовщиц, разминающихся на сцене. Собравшись с духом, я направилась к сцене. Без предупреждения парадные двери распахнулись с громким стуком, эхо которого разнеслось по пустому залу и рядам кресел. Я обернулась и увидела, как ко мне приближается толпа нацистов с пистолетами и дубинками наизготовку. Меня схватили первой — под руки меня взял безэмоциональный мужчина с пеной в уголках рта. Ещё больше нацистов ворвалось в театр через чёрный вход и направилось к сцене. Адриен застыл, увидев вторжение. Танцовщиц на сцене окружили, на их лицах застыл чистый ужас, какого я никогда не видела. Адриен опустил метлу и поднял руки. Мой похититель удерживал меня на месте, я не могла пошевелиться или хоть чем-то им помочь. Грудь сдавило. Мерзкое отвращение заползло в желудок и сердце, когда я испугалась за их безопасность. Я бы не удивилась, если бы они казнили нас на месте, учитывая все истории, которые мы слышали об их любви к насилию. Солдат спрыгнул со сцены и подошёл к Адриену. Напряжённая неподвижность взорвалась хаосом. Адриен внезапно схватил тяжёлую пюпитр и замахнулся на солдата. Тот потерял равновесие и рухнул на пол. Я закричала, зовя Адриена, когда он бросился к музыкантской двери в яме. Я рванулась вперёд, но меня с силой припечатали обратно к твёрдому торсу моего похитителя. Ещё несколько солдат спрыгнули со сцены и последовали за Адриеном в яму и под сцену. Танцовщики воспользовались хаосом и попытались отбить оставшихся солдат на сцене, пока балерины пытались помочь друг другу сбежать. Солдаты позади меня бросились на сцену, чтобы окружить их, несколько остались охранять дверь. Все их храбрые усилия были напрасны — их скрутили и провели по проходу мимо меня на улицу. Главарь облавы приказал уничтожить нашу сцену — после того как всех оттуда вывели. Появились люди с топорами и начали крушить мою сцену жестокими ударами. Это было последнее, что я видела, прежде чем меня выволокли из театра.

Нас всех побросали в кузов грузовика — разбитых и поверженных. Мы с девушками прижимались друг к другу в поисках утешения, кто-то плакал, кто-то кипел от ярости. У танцовщиков, которые сражались за нас, были разбиты носы, опухшие глаза и рваная одежда. Но Адриена нигде не было видно.

***

Пронзительные звонки будильника вырывают меня из сна.

Всё случилось так быстро. Хуже всего то, что я до сих пор не знаю, что случилось с Адриеном. Он так и не оказался в Дранси вместе с нами. Его забрали в другую тюрьму? Он мёртв?

Меня передёргивает от одной мысли. Сейчас слишком рано начинать плакать. Я просто надеюсь, что, где бы он ни был, он узнает, где я, и попытается помочь мне. Помочь нам. Я нажимаю на кнопку будильника и смотрю на часы. Полпятого утра. Я решаю встать пораньше, чтобы успеть проснуться и размяться перед полным днём работы. Мой папа был военнопленным во время Великой войны. Он говорил мне, что лучшее, что он делал в заточении, — это ежедневно занимался физкультурой. Это было полезно для него морально и поддерживало силы. Я решаю, что это будет полезно и для меня. Если я хочу выбраться отсюда живой, лучше оставаться в форме и с острой головой.

Я включаю лампу и потягиваюсь, подняв руки высоко над головой, со вздохом облегчения, когда мои кости и мышцы просыпаются вместе с мозгом. Усталость от вчерашней дозы наркотиков наконец прошла, хотя мои нервы всё ещё на пределе от тревоги. Наверное, этого и следует ожидать от заключённой, какой бы удобной ни была тюремная камера. Когда я вылезаю из кровати и начинаю разминаться, я морщусь от того, как затекли бёдра. Прошла уже, наверное, неделя с момента облавы, как я нормально занималась. Дни, проведённые в углу товарного вагона, голодная и обезвоженная, тоже не помогают. Я чувствую, как желудок скручивает от недавних воспоминаний. Если я собираюсь здесь выжить, мне нужно быть храброй. Вместо того чтобы последовать за мрачным воспоминанием обратно под одеяло, я продолжаю. Я поднимаю руки над головой и потягиваюсь за запястья и предплечья. Я вращаю головой, меняя направление, делая круги от больших к маленьким, а потом от маленьких к большим, пока напряжение в шее не спадает. Я несу стул от двери к комоду и ставлю перед ним. Это не балетный станок, но спинка стула достаточно высокая, чтобы положить на неё щиколотки и вытянуть ноги. Я заворачиваю ночную рубашку выше бёдер и завязываю её грубым узлом, чтобы освободить ноги. Я продавливаю напряжение в мышцах, стараясь не перегружать их и не делать больно. Тридцать минут спустя я заканчиваю на полу упражнениями «бабочка» и опускаю голову между ступнями. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем решить, что наконец пришло время встретить новый день. Я поднимаюсь с пола, отчаянно желая, чтобы мои пуанты были при мне. Я могла бы хотя бы сохранять гибкость пальцев ног и практиковаться в подъёме на полупальцы, балансируя так высоко, насколько позволяют пальцы. Когда я снова чувствую уверенность в пальцах, я делаю арабеск, держась за спинку стула и поднимая левую ногу высоко назад, затем меняю на правую. Эти движения вызывают у меня слёзы на глазах — передо мной мгновенно проносятся воспоминания о моей студии, театре и доме. Я чувствую запах натёртых паркетных полов, запах других танцовщиц, запах Адриена и ароматных горшков с лавандой за окнами студии, который проникал внутрь в более тёплые дни. Я позволяю себе быстро сделать пируэт перед окончанием упражнений.