— Guten Tag*, [«Добрый день» (нем.)] — приветствует он своё появление любезно, и Хильда отвечает ему с равным энтузиазмом. Райнер вежливо поворачивается ко мне. Он слегка кланяется. — И bonjour вам, Жюльенна.

Я нервно киваю. Хильда встаёт, чтобы поприветствовать его. Они переговариваются между собой на их общем языке. Я рада, что она может отвлечь его внимание от меня, хотя бы на секунду. Она протягивает ему небольшой свёрток из ледника — без сомнения, его обед. Райнер в той же форме, которая была разложена на его кровати. Его серо-зелёный служебный китель свободно висит на груди, а рубашка плотно облегает шею. Волосы зачёсаны назад, и под нос мне подплывает знакомый запах одеколона, который я учуяла накануне. Его ботинки чистые и начищенные, без следов грязи, которая облепляла их прошлым вечером. Возможно, я задержала бы взгляд немного дольше, если бы не была его пленницей. Прежде чем я успеваю отвернуться, Райнер, должно быть, чувствует мой взгляд на себе, и он одаривает меня красивой улыбкой. Его глаза всё ещё сверкают той же зловещей искрой, и это ничуть меня не успокаивает. Райнер делает себе небольшую тарелку и ест довольно быстро, стоя. Хильда шлёпает его по руке в воспитательном жесте — мол, не хочет ли он к нам присоединиться — прежде чем снова сесть рядом со мной.

— Жюльенна, кажется, вы спрашивали Хильду о кофе? — снова говорит он, попутно наливая себе чашку. У этого человека отличный слух, и я мгновенно вздрагиваю.

Чашка подносится к его опускающимся губам, и он поднимает её в мою сторону, словно провозглашая тост.

— У меня есть свои связи. Это всё, что вам нужно знать. Даже моя любимая старшая экономка не знает. — Он подмигивает Хильде, хотя она, кажется, этого не замечает. Он продолжает: — Вы узнаете, Spatzi [«Воробушек» (нем.) ], что я всегда получаю то, что хочу.

Он снова подносит кружку к губам, чтобы отпить.

— Райнер определённо преуспел с таким образом мыслей, я вам скажу, — добавляет Хильда.

Мышцы моих глаз начинают болеть от того, как отчаянно я пытаюсь не закатить их.

— Да, определённо преуспел.

Я больше не обращаю внимания, пока они продолжают переговариваться между собой по-немецки. К счастью, я могу спокойно закончить завтрак. Они оба заканчивают, и Райнер уходит с кухни, а я встаю, чтобы помочь Хильде с посудой.

— Я сама приберу. Иди помоги ему с пальто.

Я колеблюсь, желая вместо этого предложить свои услуги Хильде. Быть рядом с Райнером, наедине, даже просто в коридоре — это слишком напрягает меня. Как бы я ни надеялась избегать Райнера насколько возможно, нечестно ожидать, что Хильда будет постоянно рядом со мной, чтобы держать его на расстоянии. Она не оборачивается, чтобы передумать — вопрос решён, и я выхожу с кухни, чтобы встретить Райнера у двери. Он уже застегнул китель и поправляет пуговицы перед зеркалом. Я беру его шинель, он поворачивается ко мне, и мальчишеское удивление на его лице говорит мне, что он ожидал Хильду, а не меня. Он одаривает меня ещё одной красивой, зубастой улыбкой.

— Ах, schatzi. [«Сокровище, дорогая» (нем.)] Спасибо.

Его улыбка и это ласковое обращение заставляют мой желудок перевернуться. Хотя, возможно, это я могу приписать очередному полноценному завтраку и кофе. Я помогаю ему надеть пальто. Когда я приближаюсь к нему, нельзя отрицать, как восхитительно он пахнет. Я должна напомнить себе, кто он и чем занимается, и не превращаться в краснеющую школьницу. Следом — его фуражка, и слава богу, что мне не нужно надевать её ему на голову, как его слуге. Он застёгивает пальто и достаёт из кармана кожаные перчатки.

— Я полагаю, вы будете хорошо себя вести, пока остаётесь под моей опекой? Я всё знаю о том, как вы усложнили жизнь *Untersturmführer* [унтерштурмфюреру] Мейеру.

Его очаровательная улыбка слегка меркнет.

Я вздрагиваю, вспоминая чистый ужас, который испытала, когда меня силой тащили в этот дом. Бурлящая паника — мысли только об изнасиловании и жестокости. Горячая кровь приливает к рукам и бицепсам, заставляя их непроизвольно напрячься. Мне хочется ударить его по его самодовольной физиономии. Его бровь поднимается — гнев на моём лице, должно быть, очевиден.

— Поэтому меня усыпили? — вопрос вылетает из моего рта с таким презрением и так быстро, что я не успеваю поправить тон.

Если он зол, он этого не показывает. Вместо этого он отвечает спокойно:

— Я не хотел, чтобы вы пострадали. Это был лишь лёгкий транквилизатор. Курт сказал, что вы едва не сбросили его и себя с лестницы спиной вперёд. Кстати, оставили ему пару хороших синяков.

И я бы сделала это снова.

— Мне было страшно. Думаю, вы можете это понять, — на этот раз я исправляю тон.