— О, там точно что-то есть. Я в этом уверен. Лола ненавидит Дриллера. Когда она сюда приехала, вся была в синяках, так что само по себе это неудивительно. Но я раньше сталкивался с жертвами домашнего насилия, и у большинства из них есть что-то общее – даже у тех, кто больше никогда не возвращается к своим ублюдкам. Не знаю, как объяснить… будто они таскают на плечах дополнительный груз стыда. И не потому, что остались рядом, а потому, что любили своих мучителей. Именно поэтому такие ублюдки могут творить дерьмо так долго. Насилие начинается после того, как они заставляют женщину влюбиться настолько сильно, что она больше не понимает, как выбраться. После вспышек жестокости обычно следуют красивые жесты и тонны показной любви, из-за чего жертва начинает верить, что сама во всем виновата. Что если бы она лучше слушалась… сильнее старалась…, — запускаю руку в волосы. — Полная херня, конечно. Они всё ждут, когда вернется тот мужчина, в которого они когда-то влюбились, не понимая, что его никогда не существовало. Тратят все силы, пытаясь «исправить» его, а в итоге ломаются сами.

— Пару раз видел такое своими глазами, — кивает Конан. — А потом начинается: «прости», «это случайно», «больше не повторится». Всё по методичке гребаного нарцисса.

— Но в случае Лолы я не вижу этого. В ней есть страх, злость и дохуя ненависти – вот и всё. Если она когда-то что-то чувствовала к Дриллеру, то это давно сдохло. Не вижу даже намека. Не знаю, может, ошибаюсь, но перейти от Хэвока к Дриллеру и при этом не чувствовать…

— Унижения? Стыда? — предполагает Иниго.

Я киваю.

— Да. Дриллер и Хэвок – вообще как небо и земля. Не может быть, чтобы люди не тыкали ей это в лицо, будто она сама заслужила всё, что получила. Но эта история всё равно не складывается.

— Думаешь, что-то не сходится? — Блейд переводит взгляд в сторону двери, за которой скрылась Лола.

— Думаю, там гораздо больше, чем кажется. Пока не знаю что именно, но выясню.

— И что Хэвок обо всем этом думает?

— Скажем так, любви между ними давно не осталось.

— Ну, работы у тебя будет дохрена, это точно. Новый клуб, новая старушка и тонна чужого багажа, — предупреждает меня Блейд.

— И не забудьте про детей.

— Иисусе, блядь. Ганнибал – отец. Меня каждый раз от этого выносит, — ржет Конан.

Иниго ухмыляется.

— Уже жаль того пацана, который однажды захочет пригласить дочь Ганнибала на выпускной.

Мгновенно замираю, лицо тут же перекашивает от раздражения. Прекрасно знаю, чем обычно заканчиваются выпускные у подростков.

— Только через мой труп. Или его.

Все трое ржут, ублюдки.

— Знаешь, мне почему-то кажется, что ты окажешься куда лучшим отцом, чем думаешь.

— Надеюсь, ради Милли и малыша это правда, — тяжело вздыхаю, проводя ладонью по лицу. — Мне пора. Дорога будет долгой.

— А что с твоим байком?

— Попрошу парней закинуть его в кузов и перегнать следом.

— Ладно. Берегите себя. Как только всё уляжется, приедем в гости.

Блейд хлопает меня по спине, остальные кивают на прощание.

Быстрым шагом возвращаюсь к пикапу, где меня ждет Лола, закидываю рюкзак назад и сажусь за руль.

— Готова?

Лола так сильно вцепилась в край сиденья, что костяшки пальцев побелели, взгляд прикован к воротам.

— Настолько, насколько вообще могу.

— Лола…

Она поднимает на меня взгляд, огромные глаза блестят от непролитых слез.

— Буду в порядке. Просто устала. Думаю, немного посплю, если ты не против.

— Конечно. Черт, — тут же выскакиваю из пикапа, внезапно вспомнив, что всё еще в жилете, и бросаю его на заднее сиденье.

Повернувшись к Лоле, замечаю, как она устраивается головой у окна. Стянув худи, комкаю его и снова забираюсь в машину.

— Вот, подложи под голову, а то шея затечет.

— Спасибо.

Она берет худи, пока я завожу двигатель и жестом показываю Хупсу открыть ворота.

— Мне немного грустно за тебя.

— Это еще, блядь, почему?

— Ты уезжаешь из дома. Места, где твоя семья, клиника… да почти вся твоя жизнь осталась здесь. И если бы мы не столкнулись с теми тремя по дороге, никто бы даже не вышел попрощаться. Люди, за которых ты готов убивать, и никто не пришел сказать тебе «пока»?

Прикусываю губу, неожиданно довольный тем, что она злится за меня.

— То, какой я с ними, и то, какой с тобой, – совершенно разные вещи. Я нехороший человек, Лола, и они это знают. Даже если бы сегодняшний день не полетел к чертям, устраивать мне прощальную вечеринку было бы примерно то же самое, что созывать людей на похороны. Люди боятся. И меня это полностью устраивает.

— Тогда могли бы хотя бы устроить вечеринку в честь того, что ты наконец сваливаешь, — бурчит она.

Не выдерживаю и смеюсь. И это ощущается странно. Но при этом – абсолютно искренне. Через пару минут она тихо спрашивает:

— Почему со мной ты другой?

— Потому что хочу быть другим.

На самом деле всё именно так просто. Я не стану меняться ради нее – да и не смог бы, даже если бы захотел. Но могу подстроиться. Она как заноза под кожей, с каждым днем входит всё глубже. И в каком-то извращенном смысле мне это нравится. Потому что чем глубже она во мне засела, тем труднее ей будет однажды вырвать себя обратно.

— Поспи немного. Нам предстоит долгая дорога.

Она устраивает худи между головой и стеклом, а потом тихо спрашивает:

— Можно попросить тебя кое о чем? Когда вернемся?

— Можно. Но обещать ничего не могу.

— Можно, мы просто останемся собой?