— Если я захочу, чтобы ты была моей шлюхой, значит, ты будешь моей шлюхой. Если скажу тебе опуститься на колени и лаять как собака, значит, ты, блядь, опустишься на колени и будешь лаять.

На этот раз она не пытается сдерживать слезы.

— Хочешь, чтобы я лаяла? Ладно, буду лаять. Хочешь, чтобы играла роль послушной старушки? И это смогу. Только пообещай, что мой сын будет в безопасности. Ради него я сделаю всё что угодно.

— Да? — от одной мысли о ней на коленях со слезами на щеках и взглядом, поднятым на меня, – член мгновенно тяжелеет.

Но сейчас ее лицо ничего не выражает.

— Мне плевать, что будет со мной. Это больше ничего не значит. Я просто хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности. И если ради этого мне придется встать перед тобой на колени – значит, так тому и быть.

— А если скажу тебе отсосать мне?

Прежде чем успеваю ее остановить, она с болезненной гримасой опускается на жесткий пол. И когда ее пальцы тянутся к моим джинсам, я позволяю ей – интересно, как далеко она готова зайти.

Лола запускает руку мне в боксеры и вытаскивает наружу твердый член. Наклонившись, проводит теплым влажным языком по головке. Я глухо стону.

Блядь… чертовски приятно. Но потом наконец включается мозг. Она беременна, вся в синяках, и последнее, что ей сейчас нужно, – стоять на коленях на холодном кафеле.

Наклонившись, подхватываю ее на руки и удерживаю, пока она не встает ровно на ноги, а потом отпускаю и заправляю член обратно в штаны.

Она смотрит на меня пустым взглядом. Ни страха. Ни смущения. Вообще ничего. И, блядь, от этого хочу ее только сильнее. Для человека, который не особо умеет разбираться в эмоциях, я слишком хорошо понимаю, насколько легко ими манипулировать. Особенно когда человеку кажется, что от этого зависит его жизнь.

— Некоторые здесь считают тебя шпионкой, — говорю я, медленно обходя ее по кругу.

— Тогда они идиоты.

— Тебя вообще сложно назвать образцом верности.

— А тебя – образцом здравомыслия.

Сухо усмехаюсь.

— В моем случае это правда.

— Как скажешь.

С губ срывается тихий смешок.

— Ох, Лола. Если ты думаешь, что именно тебе удастся меня исправить, тебя ждет огромное разочарование.

Из нее вдруг вырывается короткий, удивленный смех, заставляя меня замереть.

Она вообще никогда не реагирует так, как я ожидаю.

— Не хочу я тебя исправлять. Даже себя исправить не могу. И, честно говоря, если вы считаете меня шпионкой… что ж, вряд ли смогу сказать что-то, что изменит ваше мнение. Вы всё равно поверите в то, во что хотите верить, буду я клясться в своей невиновности или нет. Так какой смысл вообще что-то объяснять? Клуб сам решит, виновна я или нет, и, как обычно, правда тут никого волновать не будет.

Мне хочется надавить сильнее – чувствую, за ее словами скрывается куда больше, – но сейчас не время и не место.

— Жить будешь у меня.

— Ладно.

— И ты даже не собираешься спорить?

— А это что-то изменит?

— Нет.

— Тогда нет, спорить не буду. Уж слишком утомительно ждать, пока срастутся кости.

— Мне не нужно ломать тебе кости, чтобы добиться того, чего хочу.

Она снова накрывает живот ладонями, будто пытаясь защитить ребенка даже сейчас, и я невольно задумываюсь, как часто Дриллер держит ее под контролем именно угрозами в адрес малыша.

— Что бы ни происходило между нами, дети – под запретом. Ты никогда не будешь использовать их как разменную монету, и я тоже не стану делать из них оружие, — говорю я.

— Ты скажешь что угодно, лишь бы добиться своего.

— Нет. Я бы не стал тратить на это время. Я и так могу заставить тебя делать то, что мне нужно. И ты это знаешь.

— Тогда зачем вся эта сладкая ложь?

— Потому что это не ложь. Если ты станешь моей старушкой, то останешься ею, пока один из нас не сдохнет. Мы будем строить что-то вместе. То, чего тебе, как мне кажется, отчаянно не хватает.

Она быстро моргает, сдерживая слезы.

— И что ты вообще можешь мне дать, Ганнибал?

— Семью.

Он приводит меня в свою комнату над салуном и быстро показывает большое помещение.

Он приводит меня в свою комнату над салуном и быстро показывает большое помещение.

— Пока ты здесь, лучше не спускайся вниз без моего разрешения.

Киваю и присаживаюсь на край кровати, ожидая, что он продолжит. Но мужчина молчит.

Подняв глаза, замечаю, что Ганнибал хмуро смотрит на меня.

Черт. Я что, не должна была садиться?

Тут же вскакиваю на ноги и становлюсь рядом с кроватью, опустив голову.

Он тяжело вздыхает, а потом его ладонь скользит мне под подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Чувствуй себя как дома. Пользуйся всем, чем захочешь. Отправлю кого-нибудь из девчонок за покупками, просто скажи, что тебе нужно.

— Не стоит.

— У тебя вообще есть с собой хоть что-то?

— В пикапе осталась сумка с документами и прочим. Но запасной одежды нет, если ты об этом.