— И что? Меня всегда бесило, когда люди не хотят отвечать за ошибки своих родителей, но при этом с радостью присваивают себе их заслуги. Его отец и дед сами заработали свое место в клубе. Они его заслужили. Но это не означает, что Мэнни положены какие-то привилегии. И уж точно не означает, что ему должны были открыть двери клуба просто по праву рождения. В «Душах Воронов» так не принято.

— При Блэйде, похоже, было иначе. Судя по всему, у него и Хана были совершенно разные взгляды на то, каким должен быть президент клуба, — Байт вздыхает и поворачивается к Маду и Мику

— Отнесите его в комнату для… — договорить я не успеваю. Ко мне бежит Джесси, в одной руке аптечка, в другой мой телефон. Стиснув зубы, сдерживаю гнев. Если бы Пэн еще был жив, за время ее поисков он бы уже успел умереть.

По ее раскрасневшемуся лицу понимаю, что она и сама это осознает.

— Прости. Я не могла ее найти. Вот. И телефон тоже принесла. Он звонит без умолку.

Забираю телефон, на аптечку даже не смотрю. Теперь она уже ни к чему.

Разблокировав экран, открываю список пропущенных вызовов. И в этот момент телефон снова начинает звонить.

Я замираю. На экране высвечивается имя Милли.

— Какого хрена?

Отвечаю мгновенно.

— Милли?

— В доме кто-то есть, — всхлипывает она. — Я в тоннелях с Эваном. Пожалуйста… пожалуйста, приезжай скорее.

Срываюсь с места. Бегом несусь к задней двери, бесцеремонно расталкивая людей на своем пути.

— Где Лола?! — рявкаю на ходу.

Распахнув дверь, перепрыгиваю через ступени и приземляюсь на влажную траву.

— Она всё еще в доме.

Боль. Только ее и чувствую, медленно возвращаясь в сознание. Она накрывает меня целиком, и ее по ...

Боль. Только ее и чувствую, медленно возвращаясь в сознание. Она накрывает меня целиком, и ее почти хватает, чтобы снова затянуть в темноту. Но между Дриллером и детьми сейчас стою только я.

Глаза распухли так сильно, что вижу лишь размытые очертания вокруг. Всё равно заставляю себя их открыть. Не сразу понимаю, почему передо мной потолок. Лишь через несколько секунд доходит, что меня волокут по полу.

Голова раскалывается от боли, а кожу на голове жжет так, словно ее содрали заживо.

Поднимаю руку, которая кажется чужой и почти не слушается. Хочу нащупать шишку, но вместо этого пальцы смыкаются на чьем-то запястье.

Дриллер.

Всё мгновенно встает на свои места. Это его рука запуталась в моих волосах и тащит меня за собой. Из-за ран двигаться быстро он не может, и от этой мысли внутри вспыхивает мрачное удовлетворение. Я всё-таки достала его.

Он продвигается очень медленно: ползет вперед на несколько шагов, а потом подтягивает меня к себе. И так раз за разом.

На губах появляется злорадная улыбка. Наверное, сейчас я выгляжу ужасно, но ничего не могу с собой поделать. На этот раз ему так просто не уйти.

— Блядь! — орет он и бьет во что-то. В пол, наверное. Лишь бы не в мою голову.

На то, чтобы просто не потерять сознание, уходят почти все силы. О том, чтобы снова с ним бороться, сейчас не может быть и речи.

Но пока он занят мной, дети в безопасности.

Изо всех сил прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть что-нибудь за его тяжелым дыханием и бессвязной руганью, но больше ничего не слышу. Наверное, Эван выплакался и снова уснул. От одной мысли, что он голоден, становится больно, но главное – он в безопасности.

Услышав какой-то шорох, пытаюсь повернуть голову. И тут в поле зрения внезапно возникает лицо Дриллера. От ярости, исказившей его черты, невольно вздрагиваю.

— Это всё, мать твою, из-за тебя! — рычит он.

Слюна капает с его губ мне на подбородок, как у бешеного пса.

Он снова хватает меня за волосы, на этот раз обеими руками. Резко дергает вверх, вырывая из меня крик, а потом с силой швыряет затылком обратно о пол. Отпустив меня, он переползает ближе.

Отворачиваюсь и меня выворачивает. Рвота стекает по щеке, затекает в волосы. Когда снова поворачиваю голову, лицо Дриллера оказывается совсем рядом. Настолько близко, что я чувствую его гнилостное дыхание.

— Ты только что подписала себе смертный…

— Так сделай это уже, — огрызаюсь, позволяя ужасу превратиться в ярость. — Ты вообще фильмы смотришь? Плохие парни всегда подыхают именно тогда, когда начинают толкать свои идиотские речи. Убей меня уже. Именно такой я тебе и нравлюсь, да? Слабой. Избитой. Не способной дать отпор. Потому что только так у тебя вообще появляется шанс победить. Особенно если против тебя раненая женщина, — смеюсь, и хотя от этого меня снова начинает мутить, ни о чем не жалею.

— Ты жалок. Когда Ганнибал доберется до тебя, – а он доберется, – надеюсь, не станет торопиться. Надеюсь, сдерет с тебя кожу до самых костей. А потом, может быть, окунет в чан с антисептиком.

Он снова бьет меня. Но на этот раз не кулаком, а ладонью. Щеку обжигает болью, однако удар получается куда слабее прежних.

Он выдыхается.

— Дерешься как девчонка, жалкий кусок дерьма. Единственное, что у тебя когда-либо получалось, – жить в тени собственного брата.

Из его груди вырывается яростный рык. Приподнявшись надо мной, он заносит руку для нового удара. И тогда я бросаюсь вперед.