К тому моменту лицо Крюгера уже залито кровью.

— Хватит! — ревет Хэвок.

Ганнибал резко вырывается из их хватки и сразу идет ко мне, прижимая к себе. Потом переводит взгляд на Хэвока и медленно качает головой.

— Может, ты и президент материнского чаптера. Но это мой клуб и моя старушка. Вы проявили неуважение и к ней, и ко мне. А теперь убирайтесь отсюда нахуй, пока я не сделал то, о чем вы потом пожалеете.

— Думаю, ты хотел сказать – о чем пожалеешь сам, — бросает Серкус.

Ганнибал лишь качает головой.

— Поверь, я ни о чем не пожалею.

На несколько секунд между нами повисает тяжелое молчание. Потом Невея проскальзывает Хэвоку под руку.

— Нам пора. Это дом Лолы. И она хочет, чтобы мы ушли. Будь я на ее месте, хотела бы того же.

Серкус помогает Крюгеру подняться на ноги.

Все четверо остаются стоять в нескольких шагах от нас. Напряжение между клубами становится только сильнее.

— Нам нужно поговорить, — тихо говорит Хэвок.

Качаю головой.

— Зачем?

— Мне нужно знать, что именно произошло.

— Опять? Зачем? Почему я должна снова переживать каждое проклятое воспоминание? Может, это не ты поджег спичку, но именно ты оставил меня гореть, пока сам ушел строить жизнь, о которой всегда мечтал. Поздравляю. Может быть, однажды я даже смогу искренне порадоваться за тебя, но точно не сегодня. Сегодня я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Ганнибала разбираться с последствиями.

Провожаю ее взглядом, но не иду следом. Сейчас ей нужно побыть одной и переварить всё, что произ ...

Провожаю ее взглядом, но не иду следом. Сейчас ей нужно побыть одной и переварить всё, что произошло.

Медленно поворачиваюсь к Хэвоку, Невее, Серкусу и Крюгеру, у которого всё еще течет кровь из разбитого лица.

— Может, кто-нибудь наконец объяснит мне, какого хрена здесь происходит? — рявкает Серкус.

Жду, скажет ли что-нибудь Хэвок, но тот лишь пустым взглядом смотрит себе под ноги. Сжав кулаки, поворачиваюсь к остальным.

— Может, стоит дать Хэвоку немного времени всё это осмыслить. Слишком многое навалилось разом. Знаю, Лола не хотела, но новость о ребенке стала для него полной неожиданностью. Он понятия ни о чем не имел, — тихо говорит Невея, глядя на меня так, словно просит понять ее.

Только вот моя злость сейчас слишком близко к поверхности.

— А Лолу сегодня не застали врасплох? Явились сюда меньше чем через неделю после родов и вытащили ее самые страшные воспоминания на всеобщее обозрение. Кто дал вам право решать, когда ей говорить об этом и говорить ли вообще? Вы только что снова нарушили ее границы.

Невея вздрагивает, ее глаза тут же наполняются слезами.

— Господи… Я не подумала. Просто не могла позволить Хэвоку и дальше считать ее худшим человеком на свете. Я не хотела, чтобы всё обернулось вот так.

— Знаю. Только поэтому я сейчас еще не сорвался.

Перевожу взгляд с Невеи на Хэвока. Тот поднимает голову, на его лице такое выражение, будто его преследуют призраки прошлого.

— Я не знал, что она была беременна.

— Ты потерял гораздо больше, чем просто ребенка.

— Думаешь, я сам этого не понимаю? — огрызается он.

Делаю шаг вперед. Краем глаза замечаю, как напрягаются Крюгер и Серкус, готовые в любой момент встать на защиту своего президента.

— Ты ни разу с ней не поговорил? Даже не попытался выслушать ее версию? Ни разу не задумался, насколько всё это не похоже на женщину, которую ты, по твоим словам, любил? Я знаю Лолу лишь малую часть того времени, что знаешь ее ты, и уже понимаю – она не способна на такое.

— Меня посадили, Ганнибал. Не то чтобы у меня была возможность всё проверить.

Подхожу к нему вплотную. И прежде чем он успевает моргнуть, бью его кулаком прямо в лицо.

— Тебя не посадили. Ты сам вошел в ту камеру, прекрасно зная, что оставляешь свою женщину одну и даже не удосужился ей ничего объяснить.

Когда он открывает рот, собираясь что-то сказать, поднимаю руку, заставляя его замолчать. Сейчас мне плевать, что это будет – оправдание или извинение.

— Он избивал ее, насиловал. Манипулировал ею, запугивал, отрезал от всех, кто был ей дорог. Снова и снова. До тех пор, пока единственным человеком, который хоть как-то оставался на ее стороне, не стала она сама. И не знаю, заметил ты это или нет, но себя она тоже не слишком любит. Наверняка винит во всем. Думает, что должна была кому-нибудь рассказать, даже понимая, что ей всё равно не поверят. Может, считает, что должна была бороться еще отчаяннее, хотя шансов у нее не было. Или кричать громче, когда ее всё равно никто не слышал. Но правда в том, что она сделала единственное, что могла сделать, оставшись совсем одна. Выжила.