— Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? — спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.

— Я... я не могу...

— Не можешь сказать мне? — произношу я с опасным спокойствием, наблюдая, как она извивается в попытке снова прикрыться. Теперь она чувствует себя еще более беззащитной, и это чувство становится угрожающим. Она учится бояться меня.

Хорошо.

— Не волнуйся, — продолжаю я обманчиво спокойно. — Я заставлю тебя.

Я складываю ремни вдвое, образуя петли, и крепко прижимаю концы к рукояти. Это смягчает удар, когда я опускаю их на самую развилку ее бедер, прямо поверх трусиков.

Она вскрикивает, ее мышцы напрягаются в попытке сомкнуть ноги, но мои колени блокируют их. Я расставил их широко, так что она почти полностью открыта передо мной. Все, что мне нужно сделать, — это зацепить пальцами клочок ткани и сорвать его, но я не спешу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Я опускаю плеть еще несколько раз; сложенные ремни и ткань белья гасят силу удара. Каждый раз она пытается закрыться, но в последний раз она лишь выгибает спину над кроватью, пока ее руки остаются крепко привязанными к изголовью.

Именно в таком положении я и хотел ее видеть.

— Вот моя хорошая девочка, — бормочу я, прежде чем окончательно сорвать с нее остатки белья.

Она вздрагивает. Я крепче сжимаю плеть в одной руке и обрывки ее трусиков в другой, глядя сверху вниз на ее нежную розовую щелочку. Она влажная и припухшая; аккуратный треугольник волос прямо над этим восхитительным разрезом лишь подчеркивает ее девственный, сводящий с ума вид. Запах ее возбуждения наполняет воздух, и она, должно быть, тоже его чувствует, потому что начинает беспокойно ерзать.

Но все, чего я хочу — это попробовать ее на вкус. Низкий рокот в груди выдает меня. Я отбрасываю ее разорванное белье, чтобы перехватить свой налившийся член сквозь спортивные штаны. Головка уже наполовину высунулась из-за пояса, и она это видит.

Мой взгляд скользит вверх по ее обнаженному телу, задерживаясь на мазках моей крови, оставленных на коже, на ее связанных руках, которые натягивают путы, удерживающие запястья у изголовья.

Я смотрю ей прямо в лицо, когда освобождаю член и с силой вхожу одним пальцем в ее влажное, пульсирующее лоно. Она ахает, ее глаза расширяются, а стенки внутри судорожно сжимаются.

— Ох, черт, — шиплю я и резко отстраняюсь.

— Нет, пожалуйста, — протестует она, в отчаянии откидывая голову на подушку. — Проклятье, Прист!

— Не произноси имя Господа всуе. — Я опускаю плеть на ее киску.

— О Боже! — вскрикивает она, когда кожа наказывает ее розовые, жаждущие складки. Ее тело корчится, она будто хочет сбежать и одновременно жаждет большего, хотя в ее глазах промелькнула тень тревоги.

Ей, конечно же, не о чем беспокоиться. Я бы никогда не причинил ей настоящего вреда, и не только потому, что было бы кощунством испортить ее идеальное тело, созданное для того, чтобы сводить любого мужчину с ума неконтролируемой жаждой, но и потому, что монстр, который, как я ожидал, потребует ее боли, внезапно отступает. Да, вид крови на ее коже возбуждает меня, но только потому, что это моя кровь. Страдание моего тела как плата за то наслаждение, которое я получу от ее плоти.

Я снова позволяю кожаным ремням коснуться ее киски, наблюдая, как она пульсирует и становится еще влажнее.

— Прист, ради всего святого... — я бью ее снова, и она всхлипывает. Когда жгучее ощущение затихает, она вонзает зубы в нижнюю губу, чтобы не сказать больше ничего, что могло бы спровоцировать новый удар.

— Хорошо, — рычу я. — Ты учишься.

Ее веки трепещут, руки напрягаются.

— А теперь скажи мне, — продолжаю я низким, опасным тоном. — О чем ты думала, пока делала это? Пока ласкала себя на глазах у всех этих извращенцев в сети? — Я сжимаю плеть крепче, кожа скрипит от силы моего хвата. — И даже не вздумай лгать.

— Ч-что ты хочешь, чтобы я сказала?

Я приподнимаю плеть лишь для того, чтобы плавно провести ею по ее щелочке. Ее

бедра приподнимаются, брови сдвигаются.

— Скажи правду.

— Я просто делала то, что от меня требовали.

Шлепок.

— О, Госпо… — она осекается прежде, чем святое имя снова слетит с ее губ, и проглатывает проклятие.

— Правду... — я медлю, сомневаясь в своем решении, но все же иду до конца, — ...кошечка.

Она вскидывает голову, глядя на меня так, будто я только что сбросил на нее бомбу. Она не могла забыть, кто называл ее так раньше, поэтому ей не требуется больше секунды, чтобы все осознать.

— Ты, — шепчет она. — Это ты заставлял меня делать все это перед теми людьми?

— Я.

Она пытается снова закрыться, но я опускаю плеть, пресекая ее движение.

— Даже не смей, — приказываю я. — Я выиграл тот аукцион. Я заставил тебя прекратить делать это на глазах у всех, но я все равно заслужил право обладать тобой единолично.