Без названия

Долгое мгновение я не могу пошевелиться. В голове все плывет, я не в силах осознать произошедшее ...

Долгое мгновение я не могу пошевелиться. В голове все плывет, я не в силах осознать произошедшее. Мы с Пристом лежим обнаженные в постели, над нами висит деревянный крест, источающий осуждение, в то время как его, кажется, заботит лишь то, что я привязана к его изголовью.

Я извиваюсь под его блуждающим по мне взглядом и всхлипываю от удовлетворения, видя, как он на меня смотрит. Эти рысьи глаза, всегда под контролем, чья глубина всегда непостижима, наконец-то жадно изучают меня. Это ощущается почти так же хорошо, как его прикосновения.

Мы голы друг перед другом — это единственная рациональная мысль, которая умудряется сформироваться в моей голове. Ну, почти — он не полностью раздет. Эти греховные, заставляющие киску мокнуть серые спортивные штаны все еще между нами, мужской эквивалент кружевного белья. И все же, он так тверд, так мучительно возбужден, что толстая головка его члена высунулась из-за пояса, бросая откровенный вызов всему, за что стоят его священные обеты.

Я облизываю губы, в мыслях прокручивая то, как этот массивный член сегодня входил в мою глотку. И теперь он, наконец, лишит меня девственности. Мое дыхание прерывается, когда он движется, медленно и намеренно, спуская штаны дюйм за дюймом, обнажая шедевр, который вот-вот меня погубит.

Мое тело — дрожащее месиво, разум парит где-то между реальностью и головокружительным послевкусием удовольствия. Его жар все еще задерживается на моей коже, каждое нервное окончание сверхчувствительно, пульсируя отголосками того, что он только что со мной сделал.

Я едва фиксирую перемену в воздухе, прежде чем его руки снова оказываются на мне. Его ладони скользят по моим бедрам, очерчивая следы его крови. Властность в его прикосновении посылает новую волну нужды, сворачивающуюся внизу живота. Голова идет кругом от того, насколько неумолимы и остатки удовольствия, и эта нужда, переплетаясь так, что я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты дрожишь, — шепчет Прист, его голос низкий и бархатистый, окутывает мои чувства подобно дыму. Он касается губами внутренней стороны моего бедра, и эта нежность резко контрастирует с тем порочным мучением, которому он меня уже подверг. — У тебя есть возможность остановить меня, если ты не готова, маленькая кошечка. Твой самый последний шанс сказать мне «нет». — Его большой палец скользит по чувствительной коже.

— Я хочу тебя внутри себя, Прист, — заявляю я, мой голос охрип от желания. — Я хочу, чтобы ты был первым мужчиной, завладевшим мной. — Затем, с надеждой на провокационную улыбку, я добавляю: — К тому же, ты заслужил это право. Ты выиграл мою девственность на аукционе. Ты заплатил за нее умопомрачительную сумму, так что она твоя, хочу я того или нет.

Но моя попытка соблазнительного искушения дает обратный эффект. Его челюсть сжимается, выражение лица меняется.

— Я бы отказался от этого права, если бы ты меня попросила.

Улыбка исчезает с моих губ.

— Что ж, я прошу тебя взять меня именно так, как ты этого хочешь.

Его хватка мгновенно ужесточается.

— Я зверь, Хейли, — густо произносит он.

— Хватит предупреждений. — Я дергаю бедрами вверх; моя киска пульсирует от кожаных плетей, а задница жаждет принудительного проникновения его пальцев. Я снова взмокла от нужды, настолько всепоглощающей, что готова на все, лишь бы почувствовать, как его член врезается в меня. — Я шлюха, искушающая тебя нарушить обеты. Накажи меня за это.

Дрожь проходит по моему телу, когда его рука обхватывает мое горло — не сдавливая, но заявляя права. Дыхание перехватывает, когда его большой палец прижимается к пульсу, чувствуя, как он частит под его прикосновением.

Без лишних слов он устраивается между моих ног, обхватывает свой член у основания и просовывает толстую головку между складок моей киски. Я пытаюсь вдохнуть, но его хватка усиливается. Из-за этого дышать становится трудно, мои глаза широко распахиваются, а чувства обостряются, когда он водит членом по моей стремительно намокающей щели, используя влагу как естественную смазку. Он смотрит мне в лицо своими рысьими глазами, и я клянусь, что моя чувствительность обострилась настолько, что между нашими телами больше нет кожного барьера.

Он пытает меня, проталкивая головку внутрь лишь для того, чтобы вытащить ее и дразнить меня своей длиной дальше, давая в полной мере осознать, как он может превратить ее в оружие.

— Тебе будет непросто принять меня целиком, маленькая кошечка, — хрипит он. Я открываю рот, но мне нужна вся свобода, которую он оставляет для вдоха, поэтому я не могу вымолвить ни слова. Когда он заговаривает снова, я понимаю, что он этого и не хочет.